Я что-то пел, не помню даже, что, и вдруг Катя сказала:
— Надо спеть песню Сереге! Сейчас!
И вот она вбила старенькую песню «Красок» и запела. Голос ее был похож на голос певицы и звучал совсем не как обычно, наоборот, очень гармонично. Я, пьяный, приобнял ее, вот мы уже вместе голосим:
— Я люблю тебя, Сергей!
А потом уже и все вокруг верещат:
— Все что хочешь, все что хочешь, милый мой! Мы сегодня здесь останемся с тобой, и на свете нет любви моей сильней, все что хочешь, я люблю тебя Сергей!
Есть некое удовольствие в том, чтобы петь хором зашкварные песни.
Думаю, ради таких минут, Господи, ты и придумал песни в твоем чудесном мире.
Было классно, и мы даже раздумали идти пускать салюты. В шесть утра, в первый день года, мы с Катей потрахались на кровати ее бабушки.
Классный был Новый Год, теплый и прикольный, и я впервые за долгое-долгое время снова почувствовал себя так уютно и радостно, как было, в последний раз, только у Игоря дома.
Через пару недель после Нового Года у Гоши случился приступ. Похожие штуки происходили в Комптоне с прожженными наркотами, но Гоша даже сиги не курил. Просто как-то раз, когда Гоша уговорил нас почитать по ролям «Макбета», он вдруг резко замолк на полуслове, глаза у него закатились, он упал и затрясся какими-то крупными толчками.
Даже наши коты страшно испугались и замяукали. Я уже застегивал куртку, собирался вылезти и бежать к таксофону, когда Гоша пришел в себя — так же неожиданно, как и одурел.
— У него был эпилептический припадок, — сказал Сережа. — Как у моей сестры.
Я страшно испугался, что Гоша станет тупым или, тем более, умрет. Гоша сказал, что раньше у него такое уже было, но давным-давно не случалось, лет этак с шести.
Он был в те дни вялым, печальным, а я все искал какое-нибудь решение и был близок к тому, чтобы тащить его в больницу.
Но Гоша в больницу упорно не хотел, он считал, что его можно вылечить и так.
— В больнице мне просто пропишут таблетки, — сказал он. — Такие же, какие вы можете достать.
Так мы впервые прочитали инструкцию к «Лирике».
Первые недели под «Лирикой» Гоша был страшно печальный и очень-очень медленный. Он много спал, и почти никаких обязанностей у него не было, мы даже не ждали, что он будет нам что-то рассказывать. Помню мы готовились ко сну, и Гоша, в странном, темном, спутанном сознании сказал вдруг:
— Вокзалозой.
— Чего?
— Вокзалозой, — повторил он с нажимом. — Эпоха вокзальной жизни.
Мне стало его просто жесть как жалко, Господи. Я сел рядом с ним, он сказал:
— Там, на вокзале, разные люди.
— Да, — сказал я. — Бандиты, цыгане, маньяки, шлюхи, бомжи, таджики, бабки, куча разных личностей.
Гоша слабо засмеялся.
— Маньяки — апекс-хищники вокзала.
— Апекс? — спросил Вадик. — Больные в смысле?
Он, по ходу, перепутал с аппендицитом.
— Нет, — сказал Гоша. — Высшие хищники.
Я от волнения стал болтать и болтать, мне вдруг показалось, что Гоша умирает, и я хотел его отвлечь. Он смотрел на меня своими желтоватыми глазами очень пристально.
— Да-да, — сказал я. — Апекс-хищники вокзала. Могут убить почти кого угодно, но в целом специализируются на крупных копытных, то есть на проститутках.
Я судорожно припоминал, что там Гоша рассказывал когда-то про экосистемы, а дальше слова сами приходили на ум.
— Еще есть стайные среднеразмерные хищники — это гопота. Есть всеядные, а есть скины-гопота, у них узкая пищевая специализация.
— Да, — сказал Гоша, слабо улыбнувшись. — Это точно.
Серега и Вадик молча сидели рядом и жадно всматривались в Гошино лицо.
— А есть мы — мы мелкоразмерные хищники. Хотя Вадик вполне может применять мрачное насилие, да? Он побольше, чем мы. Чем я. Я там пошакалил, здесь пошакалил. Собственно, я и есть вокзальный шакал. Охотник на мелкую, зазевавшуюся дичь, местами падальщик, не постесняюсь снять ботинки с обклофилиненного мужичка.
— Да, — сказал Гоша. — А я — травоядное.
— Ну, не без этого, — сказал я. — Но ты забавное травоядное.
— И меня заберут в зоопарк?
— Обязательно. И будут там кормить.
Губы у меня дрожали, мне хотелось плакать. Странность Гошиных слов, его усталость — все говорило мне о том, что он умирает, что он даже вот прям сейчас умрет.
— Цыгане — тоже стайные хищники. А есть те, которые, в общем, и не хищники, просто вид у них пугающий — как сумасшедшие бомжи, да?
— Да, — сказал Гоша, уголки его глаз заблестели.
— Когда я вырасту, — сказал Серега. — Я хочу стать апекс-хищником.
Я сказал:
— Пока он молодой апекс-хищник, маленький тираннозавр, да? Они же были очень маленькие в детстве.
— И в перьях, — сказал Гоша.
— А есть еще крупные хищники, — сказал я. — Это бандосы, воры, и прочие серьезные люди. А есть беспечная дичь — это люди, которые с похмелья собираются ехать в Сочи.
Что за бред я нес, Господи? До сих пор понять не могу.
— Саня, — сказал Вадик. — Он умирает?
— Нет, — сказал я. — Дебил, конечно, он не умирает.
— Я не умираю, Саша, — сказал Гоша. — Просто хочу спать.
— Но есть охотник, — сказал я. — Он охотится на апекс-хищника. Это сутенер Андрюха. Он собирается забить апекс-хищника молотком за то, что тот убивает проституток. Гоша, с каких пор ты вообще хочешь слушать про проституток?
— А я тебя и не слушаю, — сказал Гоша. — Я засыпаю.
Всю ночь я думал, что он сейчас умрет. Теперь я даже не слишком понимаю, почему. Но утром Гоша проснулся, и был даже бодрее прежнего. «Лирику» он, в конечном счете, стал неплохо переносить.
В начале весны Вадик сказал мне:
— Я сделал с ней то, что ты с ней делал.
Он собой, по ходу, дико гордился. Я дал ему по морде, и Вадик, что удивительно, стерпел.
— Забавный факт, — сказал Серега. — Так как у вас одинаковые гены, то ДНК-тест не определит, чей именно у нее был бы ребенок, если бы она была забеременела.
Я дал по морде и ему.
Когда Катя пришла к нам, я ей сказал:
— Сука ты тупая, здорово, что ты переспала с моим тупым братом, потому что ты меня заебала.
Она стояла, открыв блестящий от помады рот, и я толкнул ее так, что она больно ударилась рукой о трубу. Некрасивая вышла сцена, но, справедливости ради, не самая некрасивая из тех, что бывали у меня с девушками после.
Я сказал, что воровал вещи из ее дома (это правда, всякие мелочи и немного деньжат), и что она больше ни на что не годится, кроме как ебаться, но даже ебаться я бы с ней не стал, если б она не была такая богатая.
И не то, чтобы я сильно ее любил, но она переспала с моим братом, и мне стало до жути обидно.
А еще я всегда ей завидовал: у нее была мама, и был дом, а она вопила на каждом углу о том, что хочет умереть.
А еще она была прикольная и горячая.
Никогда не бывает просто, да, Господи? Все время чувствуешь целую кучу всего, плохого и хорошего. Я хотел сделать ей больно, потому что было много и плохого и хорошего, но плохое все-таки победило.
Короче, как всегда, поступил я шакально.
Люди, люди — хуи на блюде, а в особенности — я.
Она была такая хрупкая, все время на грани, и ей так просто было сделать больно.
Так мы и расстались, а потом через общих знакомых на вокзале я узнал, что Катя наглоталась феназепама, чуть не отъехала и лежит теперь в психушке.
На самом деле, вполне может быть так, что она сделала это не из-за всех тех отвратительных вещей, которые я ей тогда наговорил.
Мало ли, из-за чего она это сделала.
Наверное, Господи, потому что мама ее не любила, а бабушка заставляла ее делать уроки.