Я сказал:
— Так я и не понял, зачем он нам нужен.
— Он нам ни для чего не нужен, — сказал Гоша. — «Теперь я утверждаю: человек и вообще всякое разумное существо существует как цель сама по себе, а не только как средство для любого применения со стороны той или другой воли; во всех своих поступках, направленных как на самого себя, так и на другие разумные существа, он всегда должен рассматриваться также как цель.» Иными словами, если следовать за Кантом, то человек вообще ни для чего не нужен, наоборот все, что ни есть в мире, существует для того, чтобы существовал человек.
— А почему? — спросил Вадик.
— Просто потому, что человек разумен. Все, что не имеет разума, по Канту, имеет ограниченную ценность.
— Как ты, Вадик, — сказал я. — Или, справедливости ради, как я.
— Ни один из вас никакой ценности не имеет, — сказал Мстислав. — Тоже мне, глупые вши на теле матери нашей — Земли. Понапридумывают всякого и гордятся, дескать, они разумные, да в пятке крота, всю жизнь проводящего под землей, разума больше, чем во всех ваших головах вместе взятых.
— И почему он все время ругается? — спросил Вадик.
— Все-таки, — сказал Гоша. — Мы к вам хорошо относимся, потому что вы — человеческое существо.
— Боитесь меня вы, — сказал Мстислав. — Вот и жалеете.
— Вы не можете представить себе ничего другого, кроме ненависти и страха.
— Отчего ж? Могу, но представить себе палача, который руководствуется Кантом — не могу.
— А это он справедливо заметил, Гоша, — сказал я. Гоша, немного помолчав, ответил:
— Здесь мне сложно поспорить. Убивать человека, любого, пусть даже самого худшего, для достижения светлого будущего, это и есть использование его в качестве средства. Однако все, что я могу сказать: следует осознавать трагичность происходящего и стараться совершать как можно меньше убийств. Если можно оставить человеку жизнь — ее нужно обязательно ему оставлять. Но бывают случае, в частности, ваш, Мстислав, случай, когда мы никак не можем оставить жизнь опаснейшему преступнику, к тому же, сожравшему царское Сердце. Потенциально вы можете уничтожить весь мир.
Мстислав обрадовался такому предположению. Солнце становилось все больше и все краснее.
— А давайте, — сказал питерский солевой наркоман Евгений. — Я почитаю вам стихи.
— Ну давайте, — сказал Серега. — Почему б ему не почитать? Пускай читает.
Питерский солевой наркоман Евгений набрал в слабую грудь побольше воздуха и начал:
— День угасал в морозном блеске.
Я шёл домой — и в перелеске,
Где стыла голая ветла,
Почудился мне взмах крыла.
Как часто, проходя здесь летом,
Я замирал на месте этом:
Какой-то райский голосок
Звенел мне, нежен и высок.
А ныне всё вокруг молчало,
Лишь ветром бурый лист качало.
Два раза обошёл я куст,
Но был он безнадёжно пуст.
С холма в дали искристо-синей
Я видел, как садился иней
На снег — но он старался зря,
Серебряное серебря.
По небу длинною грядою
Тянулось облако седое,
Пророча тьму и холода.
Мигнула и зажглась звезда.
Голос у него был славный, глубокий, сильный, немного похожий на голос актера, выступающего на сцене под ослепляющими софитами. И читать у него выходило хорошо: вдохновленно и с затаенной тоской.
И правда, зима трехтысячного года отчаянной борьбы за лучший мир — из птиц остались только хищные, и не больно-то хорошо они поют.
А когда-то, кажется, были чудные певчие птицы.
— За что я люблю Фроста, — сказал питерский солевой наркоман Евгений. — За то, что его стихи очень простые, и говорят как бы о повседневных вещах, но вместе с тем они печальны. Так печальны, как могут быть печальны только повседневные вещи. Когда читаешь его стихи, чувствуешь, как падают песчинки в твоих личных песочных часах.
Вадик кивнул.
— Хорошо он сказал, да, Саня?
— Неплохо, — сказал я.
Только Мстислав был как всегда недоволен.
— Если уж у него есть силы стихи про снег читать, пускай по снегу и ходит.
— Это стихотворение вовсе не про снег, — сказал питерский солевой наркоман Евгений. — Оно про ход времени, и про тоску о том, что прошло, и, может, уже никогда не вернется.
Мы все замолчали, каждый потосковал о своем, а питерский солевой наркоман Евгений заснул.
— Хороший он человек, — сказал я. — Надо его вылечить и отпустить. Как птицу.
— Надо его убить, — сказал Вадик.
— Почему?
— Человека нельзя использовать как средство, — сказал Вадик. — Только как цель. Слыхал, что Гоша сказал? А ты его хочешь использовать как средство для развлечения. Лучше его убить. Так честнее. И он не будет мучиться.
Сквозь сон питерский солевой наркоман Евгений пробормотал, что все еще жив.