— Это хорошо, — сказал я. — Это почти всегда хорошо.
И вот мы все-таки решили сделать привал посреди снежного поля. Ветер задувал в лицо, и холодно было даже рядом с жар-птицей, а мой теплый детеныш ангела все еще опекал питерского солевого наркомана Евгения. Мне стало почему-то нестерпимо грустно — непонятно, почему, ведь мир рухнул давным-давно, и мы бродили по его обломкам черт знает сколько времени, и всякая грусть уже потеряла свой смысл.
Жар-птица усиленно производила огонь и свет, постепенно земля вокруг нее стала оттаивать, но ветер все равно относил большую часть тепла в сторону.
— Не знаете ли вы, — спросила вдруг царевна Кристина. — Давно ли кончалась зима?
— Довольно давно, — сказал Гоша. — По-моему, сейчас должно быть лето или, может быть, весна. Но погода удивительно переменчива. У нас осталось еще немного кофе, давайте-ка его заварим.
А я думал: после того как выпьешь кофе — обязательно выпей стакан воды.
Кто-то когда-то говорил мне об этом, причем довольно строго, но кто, и когда, я уже не помнил.
Я припоминал тут птиц, и не зря, ведь когда над ледяной пустыней поплыл запах горячего кофе к нам вышла раненая птица. Она смешно бежала на маленьких лапках, Вадик поймал ее и свернул ей шею.
— Ура, — сказал он. — Еда.
— Я ее освежую, — сказал Серега. — Наконец-то мне разрешают трогать что-нибудь мертвое.
Мстислав лежал голодный и наглаживал свой живот связанными друг с другом руками.
— Кушать хочется, — жаловался он. Следы раненой птицы, выбежавшей к нам в минуту смертной тоски, быстро замело.
— Супу хочу, — говорил Мстислав.
— Вы похожи на волка из сказки, — сказал Гоша.
— Это правильно, — ответил ему Мстислав. — Правильно, что я похож, потому что волк из сказки это и есть смерть.
Я уже запутался, кем он там себя считает. Я сказал:
— Слушай, Мстислав, а как ты все-таки думаешь, кто из нас тебя сожрет?
— Как кто? Это я вас всех сожру.
— Но все-таки, — сказал я. — Если бы мы с тобой представили, что кто-то должен тебя сожрать, кто бы это был?
Гоша сказал:
— Давайте, пожалуй, приготовим супу. Нам нужно накормить нашего болящего врага.
— У нас нет лука, — сказал я. — Без лука суп — просто трупный отвар.
— Стоп, — сказал Серега. — У меня есть одна замечательная луковица. Специально для трупного отвара.
Мстислав сказал:
— Но все-таки, коли придется вам меня кушать, то пускай это будет медведь.
Я спросил:
— А почему?
— Потому что остальные здесь люди дурные, глупые или совершенно сумасшедшие. Еще чего — сердце мое захотели.
— Он тоже сумасшедший, — сказал я. — Просто он к тебе, суке, добр.
Мстислав взвился как змея, показал мне зубы.
— Ты меня таким словом не называй.
— А то чего? — спросил я. — Мне правда интересно. Скучно живем, пока полем идем.
Мертвую птицу ощипали и выпотрошили, кинули в кастрюлю, и теперь она там плавала, вся покрывшаяся мурашками в смертной тоске. Я заглянул внутрь.
— Лук в супе, — сказал Серега. — Похож на много маленьких призраков.
Он нарезал лук и плакал. А Мстислав сказал мне:
— Ты не хочешь знать, что тогда будет. Хочешь только выпендриваться передо мной, потому что тебе грустно да скучно. А отчего ж тебе грустно да скучно? Сам ко всему этому и пришел, некого винить, только самого себя. Брат твой — животное, ему проще жить, он себя вообще ни за что никогда не винил. За все, за что ты винишь его, он себя не винил. Потому, коли медведь помрет, пускай братец твой съест меня. Он — лесной кабан.
Я сказал:
— Да и слава Богу. Такая ты паскуда, колдун, я б тебя и жрать не стал. Да и это такая ответственность, вот раз, и стошнит меня, и весь мир сгорит в огне.
— И не жалко.
— Тебе не жалко, а мне жалко. Конченный ты человек, вернее, существо. Только и умеешь, что людей угрызать. На вкус мясо у тебя горькое, сто пудов.
— Мясо мое сладкое, вкусное, да не для тебя, не в коня такой корм, — сказал Мстислав. — Эх, и все же жалко мне тебя. Брату твоему свезло родиться глупеньким, а тебе не свезло родиться умненьким, но и глупеньким совсем уж быть не вышло. От нечего делать меня задеть хочешь, думаешь, убью тебя, но мне это скучно и не нужно пока, собака ты паршивая. Но жалко тебя стало, честно скажу. Даю тебе слово: помогу.
— Поможешь? С чем это? — спросил я, протягивая Гоше чашку, чтобы он налил мне кофе.
— С жизнью, — сказал Мстислав.
Мы поужинали, попили кофе, и Гоша сказал:
— Теперь я выдам каждому по картине.
— По картине? — спросил Серега.
— Вот ты, например, картина «Шар улетел» Сергея Алексеевича Лучишкина.
— Это очень хорошо, — сказал Серега. — Я думаю, что я там повесился.