Джек и Лански все просили меня остаться, но я говорил:
— Ребята, там без меня брат сидит. Он заскучает и кого-нибудь убьет.
И опять закадровый смех, яркий кадр с моей улыбкой.
— Спасибо за шмот.
— Не за что, — сказал Джек. — Для тебя, Шакал, что угодно. Ты мне нравишься, ты забавный.
На самом деле я, конечно, депрессивный лжец, Господи, но я хочу, чтобы об этом знали только мы с тобой.
Я уже собирался уйти, но Джек сказал:
— Подожди, чувак. Подожди минутку.
Я покачивался между дверью и лестничной клеткой и слушал, улыбаясь. Джек сказал:
— Я дам тебе работку. Хорошие деньги. Видел колонки? Шмотки? Очень нехилые бабосики зашибаю.
Все качалось, и из комнаты по-прежнему, кажется, неслась «Гэнгста парадайз». Неужели мы слушали ее всю ночь?
— Спасибо, — сказал я, ни на что более, в общем-то не рассчитывая. — Слушай, лучше скажи, сколько это все стоит?
Я коснулся носа. Джек засмеялся и вытолкал меня на лестничную клетку. Спать мне совершенно не хотелось, я чувствовал себя бодрым и радостным. Немного потягивало кожу на голове от брейдов, и это чувство было навязчивым — как все ощущения под амфом.
Я покуривал сигаретку и шел к метро, но с каждым шагом что-то во мне изменялось, казалось, что ты, Господи, проделал дырку в моей голове, через которую утекала, по каплям, радость.
В конце концов, у меня начала болеть голова, причем довольно сильно, и сердце принялось бухать в груди. Я скрипел зубами от скуки и муки и клялся себе: больше никакого амфетоса, никогда.
Честно говоря, Господи, я говорил себе: если переживу эту поездку, больше никогда не притронусь к наркоте вообще.
Ну, собственно, все так говорят: ты три миллиарда раз такие вещи слышал — это точно, а, может, и куда больше. Где-то на кольцевой у меня даже пошла носом кровь.
Помимо головной боли, упрямого, злого сердечного боя, я испытал такую бездну горя — за свою бестолковую, неудавшуюся жизнь, какую прежде не мог себе представить.
И мне было дико обидно, что у всего в этом мире есть цена.
То есть: почему я должен свистеть амфетосом для того, чтобы просто почувствовать себя нормально?
Ну, то есть, с тех пор, как умерла моя мама, я живу на улице, и я больше не чувствую себя нормально.
С другой стороны, скажешь ты, Господи, и будешь прав: Сашенька, а какой был резон проебывать мозги клеем и таблетками?
Никакого, Господи, просто я не очень хотел жить эту жизнь. А потом занюхнул — и мне снова захотелось.
Потом амф кончился, я поехал домой прохладным рассветом, и жить мне снова расхотелось.
В электричке я наплел какому-то дедку, что подрабатываю на конфетном заводе и делаю ириски. Дедок, по-моему, не поверил, но плел я вдохновенно, и он слушал, и кивал, изредка улыбаясь наполовину беззубым ртом.
Мне было грустно, но хотелось врать. Мне всегда хочется врать, когда мне грустно.
И когда мне весело, я тоже вру.
И я наплел много чего: типа у меня есть собака, две сестры, я живу с мамой, а мой папа работает заграницей, где-то в Алжире, где выбеленные солнцем дома с арочками, и причудливые орнаменты.
Я так и не выдумал, почему это мой папа там работает, что он делает там, но зато вспомнил какой-то давным-давно просмотренный фильм, где на красивом балкончике женщина снимала смуглой рукой мандарины.
— Так это алжирская прическа такая? — спросил меня дедок.
Я сказал:
— Ну конечно!
Я правда больше не хотел так упарываться. Мне было противно, и охватила меня глубокая печаль о человеке, которым я мог бы быть, и которым уже никогда не стану, а еще меня непрерывно колотило.
Дорогой Боженька, думал я, буду хорошим, обещаю, только дай мне доехать до дома.
Ну, и вот я доехал до дома, бросился, как в холодную воду, на старый матрас, пропахший жарким летним потом, но заснуть не мог.
Ко мне подошел Вадик.
— Ты где был? — спросил он.
— Слушай, — сказал я. — Мне всегда казалось, что мы красивые, но, когда я смотрю на тебя снизу вверх, кажется, что ты уродливый.
Вадик подумал над этим, потом тем же тоном повторил:
— Ты где был?
— У Джека, — сказал я.
— Дебильная прическа.
— Как у Джека, — сказал я.
— Мне не нравится.
— Ну, зато мы с тобой теперь отличаемся.
— Мне не нравится отличаться.
Он помолчал, потом добавил:
— Теперь я знаю, как я бы я выглядел, если бы был пидорасом.
Я пнул его по колену, но на большее меня не хватило. Вадик так и стоял надо мной. Потом он сказал:
— Ты себя ведешь странно.
— Потому что ты странный, Вадя. И любой разговор с тобой это как кино Линча.
— Катя любила кино Линча, — сказал Вадик, я снова попытался его пнуть, но на этот раз он успел увернуться. Вадик сел на матрас рядом со мной и сказал: