Гоша молчал, но я знал, что нащупал нужную точку, и теперь он раскачается — дай только время.
И он, на самом деле, согласился. Я отправил его с весом в Подольск, Гоша вернулся через два с половиной часа — вроде бы всего ничего, и все по плану.
Сцена ждала меня прямо на вокзале.
Гоша был бледный и весь дрожал. Он сказал:
— Ты обещал, что это не... Не...
Он замолк.
— А ты смотрел? Как в сказке про Синюю бороду, — я засмеялся.
— Ничего смешного в этом нет, Саша. Я уже не мог это выбросить.
— Но ты передал? — спросил я, впервые взволновавшись не на шутку.
— Да, — зарычал Гоша. — Я передал! И кто я после этого?
— Ну точно не нахлебник, — сказал я, махнув на него рукой.
— Ты меня обманул! Я тебе верил, хотя все указывало на то, что тебе верить нельзя. Я тебе верил, потому что ты — мой друг!
Его напыщенная, книжная речь меня смешила. Казалось, так могут ругаться только в старом фильме или на страницах какого-нибудь скучного произведения. Я почти все слова Гоши пропускал мимо ушей. Мы ехали домой, а Гоша все не успокаивался.
И вот мы стояли у подъезда, я курил, шел снег.
И Гоша вдруг сказал, то ли устав ждать моего ответа, то ли решив закончить на звонкой ноте свою тираду:
— Я думаю, что такие люди как ты должны умереть.
Он сказал это тихо, практически неслышно. И я, затянувшись еще раз, затушил сигарету об его щеку. Гоша вскрикнул, а я сказал:
— Ты живешь на мои деньги и будешь делать, что я скажу — или не будешь тут жить. Ясно и понятно?
Гоша прижал руку к щеке совершенно девчачьим движением. Потом он сказал:
— Значит, я не буду тут жить. Спасибо тебе за все, Саша. Мы с Сережей уезжаем.
— А Серега-то с какого хуя уезжает?
— Потому что я не хочу, чтобы ты ввязывал больного мальчика в свои дела. Я бы и Вадика забрал, но знаю, что он не уедет. Хочешь жить этой жизнью и умереть этой смертью — делай, как тебе вздумается. Но других в это не втягивай.
Гоша говорил с презрением, впервые я видел на его лице выражение ненависти — она была похожа на его обычную брезгливость, но куда холоднее. Он меня презирал.
— Вот Бог, вот порог! — сказал я. — Давай, съебывай. Хорошо, что я тебя, соплюшку, научил жить, пользуйся!
Неловко и стыдно стало мне уже тогда, когда Гоша принялся собирать вещи. Вадик спросил:
— А чего такое?
— Я уезжаю, — сказал он. — И Сережа тоже.
— И Сережа тоже, — повторил Вадик. — Как в рекламе.
— А куда вы уезжаете? — спросил я.
— В Балашиху, — сказал Гоша.
— Извини, — сказал Серега. — В Балашихе куда больше мертвых животных.
— Пока, грустный клоун, — сказал я. — Пока, Гошенька, удачи тебе во всем, не наебись на несправедливости этого паскудного мира.
Вадик так и не сообразил, что они уехали надолго, если не навсегда. Я стоял у окна, смолил сигарету и смотрел, как по занесенной снегом дорожке семенят Серега и Гоша. Путь им освещали яркие, белые огни фонарей, и казалось, что от них вся эта сцена особенно драматичная, как бы театральная.
Вадик почему-то вбил себе в голову, что его любимые друзья съехали из-за Джека. Он сказал:
— Вот Джек мудак, да?
Я сказал:
— Будь благодарным. Один неблагодарный попиздовал в ночь уже.
Вадик сказал:
— Это все потому, что Джек такой урод.
Я развернулся к Вадику и сказал:
— Нет, Вадя, это я урод.
— А, — сказал Вадик. — Понятно.
Он мне не поверил и ушел дальше смотреть «Энимал пленет». В общем, тему мы замяли. Изредка, конечно, Вадик говорил, что скучает по друзьям, я же старательно делал вид, что мне все равно, но, когда Вадик ездил к ним, совал ему деньги, чтобы он передал. Деньги почти всегда возвращались назад.
В конце концов, мне уже не казалось, что мы когда-нибудь помиримся. Я думал: ну и ебись конем, Гоша, у меня теперь новая, другая жизнь. Я живу в гетто, на улицах, звенящих от падающих гильз.
Джек, конечно, двигался по быстрым даже больше, чем я, и оттого его и без того не слишком надежная крыша начала уже подтекать. Он часто срывался на меня и, что стремнее, на Вадика, настроение его менялось так быстро, что даже я перестал его понимать.
Все-таки чувствовалось, что мы идем куда-то не туда, нарастала нервозность, уже и я местами злился на Джека за долбоебизм и за то, что у него семь пятниц на неделе. Но, в то же время, я мог зайти в ТЦ и купить почти все, чего мне хотелось, я мог поиметь секс с симпотной наркоманочкой, я мог, в конце концов, нюхать, если вдруг мне становилось невыносимо грустно.
Даже о друзьях можно было забыть, если на кону стояли деньги и порошок. Фу, скажешь ты, Господи, какая гадость. И ты будешь прав.
Примерно тогда я где-то цепанул половую бяку, пришлось пить антибиотики и на некоторое время подзавязать с химией. Помню, у меня было ужасное настроение, и вдруг Джек завалился домой и сказал, что купил тачку, такую себе, конечно, но все-таки тачку.