У него были красные жигули, по-моему, вполне симпатичные, хоть внутри и страшно воняло бензином. Мы поехали с ним гонять за город, и на пустой дороге Джек пустил меня за руль. Было круто, я еще никогда не водил машину, и мне сразу дико понравилось. И вот едем мы по темной и пустой дороге, пролетаем мимо зеленых остановок, таких жутких, что все время ждешь рассевшихся на их скамейках призраков — прямо так, рядком: погибшие в ДТП, потерявшиеся бабульки, убитые проститутки.
Я почувствовал такую свободу — от того, что было темно и всегда прямо, зрение чудовищно сузилось.
Вдруг Джек сказал:
— А ты в курсах, что мы с тобой хуевые люди?
Я помолчал. Мне нравилось вести, мне нравилась ночь, и мне не хотелось думать о том, что человек я хуевый.
Джек сказал:
— А что, если бы ты видел это все в последний раз?
— Как в песне «Гоп-стоп»? — спросил я и засмеялся.
— Ну да. Допустим, я решил тебя грохнуть, потому что ты деньги зажимаешь.
Я скосил на него взгляд, от отраженного света фар весь Джек стал совершенно золотой.
— А? — спросил я спокойно, думая о том, смогу ли я, если что, въебаться в столб, вывернув руль, и выжить, уебав при этом Джека. Я думал об этом безмятежно, как о чем-то, чего на самом деле никогда не придется делать. Просто поток глупых мыслей. Джек засмеялся.
— Знаю, знаю, что зажимаешь — ну зажимай, мне не жалко. Но я в целом — в последний раз, да? О чем бы ты пожалел?
— Обо всем, — сказал я просто. — О том, что так сложилась жизнь. Но, в общем-то, ни о чем конкретном. Зато красиво, знаешь, ночь, огни, пустая дорога.
— Да, очень красиво, — согласился Джек, ненадолго замолк, потом повернулся ко мне и сказал:
— Но ты же в курсе, что нам потом всю жизнь придется грехи замаливать?
Я засмеялся.
— Ты больше не буддист?
— Чего?
— Помнишь, ты две недели побыл буддистом.
— Когда трахал якутку.
— А они ведь даже не буддисты.
— В целом нет, но она искала просветления, потому и сидела на героине.
И опять Джек надолго замолк, а потом вдруг протянул руку и потрепал меня по волосам.
— Мы же не такие тупые, — сказал он. — Мы все должны понимать.
В голове моей снова прозвучал голос Гоши: я думаю, что такие люди как ты должны умереть.
— Мы должны умереть, — сказал Джек. Я вздрогнул от того, как срезонировали слова внутри и слова снаружи.
— Выверни руль, — сказал Джек. — Давай умрем, и все закончится.
— Ты в курсе, что ты не первый человек, который предлагает мне двойное самоубийство? — засмеялся я. — Соблазнительно, конечно, но нет.
Джек засмеялся и сказал:
— Ну смотри. Ты ж ведешь.
В Москву мы приехали к рассвету. Я сидел в машине, ждал, пока Джек захватит газировки на заправке, смолил сигарету. Джек принес почему-то крем-соду, которая мне ужасно нравилась в детстве.
— Держи, — сказал он, и мне стало нестерпимо грустно непонятно почему. А крем-сода оказалась вкусной, и рассвет был красивый, как клубничный крем. Мы поехали домой, отсыпаться.
Теперь это все уже неважно — но тогда я был так ему благодарен. Ну, за то, что дал мне покататься на машинке по пустой дороге — ничего же лучше этого на свете нет.
Ну, кроме героина.
Но я тогда героин только продавал. Уже не сказать ведь, что я к нему не притрагивался — но еще не употреблял.
И вот, через неделю, мы сидели втроем: Джек, я и Вадик. Мы курили травку, Вадик пил водку. Он, в общем, в нашем живеньком разговоре даже не участвовал, сидел себе, качался на стуле.
Мы обсуждали, как сейчас помню, маму Фифти Сента. Вот прям именно так. Самая актуальная тема в нашей вечно накуренной квартире.
— Вот, короче, она пушила крэк, и какой-то чувак, чтобы обнести ее, напоил снотворным и, уходя, оставил газ включенным.
На фоне играла «Фак зе полис». И я периодически со смаком оттягивал вслед за «N.W.A»:
— Фак зе полис! Фак зе полис!
— А кто, — говорил Джек. — Неизвестно до сих пор.
— Фак зе полис!
— И там она три дня или типа того лежала. Когда нашли, там такой, наверное, душок стоял.
— Фак зе полис!
— Да чего ты заладил? Лютецкая американская чернуха, а?
— Чернуха, ха-ха.
— Нет, ну насколько круто, а? Мать его торговала крэком, как и сам Фифти потом. Знал это?
— Неа, — сказал я. Я залипал, и мне было прикольно.
Джек тоже позалипал чуток и опять заладил:
— Не, ну крутая история, скажи? Его мать убили, когда он был пиздюком, за то, что она торговала крэкосом. Охуеть, охуеть.
Я скосил взгляд на Вадика. Вадик смотрел на Джека очень внимательно, оказалось, он слушает.
Вадик спросил: