— А за что его маму все-таки убили? Ну, маму Фифти Сента.
— Ну, наверное, сукой была, как все барыги, — сказал Джек. — Как я, как брат твой.
Вадик кивнул, потом спросил:
— Водки тебе налить?
Джек засмеялся и хлопнул его по плечу, Вадик двумя пальцами толкнул стакан к нему, он скользнул ловко, и Джек его поймал. Перехватив бутылку Вадик наклонился, чтобы налить Джеку выпить, и вдруг я услышал щелчок ножа.
Дальнейшее подтвердило нехитрый тезис о том, что у людей под водкой реакция лучше, чем у людей под травкой.
Не знаю уж, что говорит по этому поводу наука, но у меня теперь сомнений нет.
Вадик ударил Джека в живот ножом восемь раз, каждый раз при этом стопорясь о рукоять. Все произошло так быстро, что я даже не успел ничего сообразить. Потом подумал: охренеть, только что произошло убийство из-за разговора про маму Фифти Сента.
На самом деле, все настолько быстро случилось, что, когда я схватил руку Вадика, чтобы остановить его от девятого удара, Джека, вероятно, уже нельзя было спасти. Я сказал:
— Ты охуел, урод!
Опьянение не выветрилось из меня сразу же, как это обычно бывает в кино, я побежал к телефону, но время все еще казалось медленным и вязким. Я взял трубку, послушал длинный гудок, потом обернулся. Вадик стоял над Джеком, а я все еще не верил в то, что это происходит на самом деле.
Вдруг Вадик поднял голову и сказал:
— Все. Отдал Богу душу. Не звони.
Я положил трубку, поплелся на кухню, чувствуя, как холодный пот заливает мне спину. Джек лежал на полу, казалось, он вырубился по алкашке или от наркоты — такое с ним бывало. Рот его был приоткрыт, и глаза тоже немного приоткрыты — из-под век выглядывала красновато-коричневая радужка.
Но лужа крови под ним натекла приличная.
— Бля, — сказал я. — Бля, бля, бля, Вадик, какого хуя?
Вадик сказал:
— Он о маме плохо говорил.
— Да не о нашей же, бля, ты чего? Ты, бля, больной? У меня, бля, слов нет.
Да, Господи, я не горжусь всеми этими «бля», сказанными мною в той страшной ситуации.
— Нам теперь пизда, — сказал я. Вадик пожал плечами. Он сказал:
— Теперь можно жить с Гошей и Серегой. Он их выгнал. Теперь не будет.
— Это не наша квартира, ты, урод!
Потом я осознал, что ругаться над трупом другана — вообще последнее дело. Я наклонился к нему, попытался послушать, дышит ли он, нащупать пульс, вдруг ведь Вадик ошибся. Меня начало колотить, но, самая паскудная часть, Господи, я все-таки довольно быстро пришел в себя.
Я сказал:
— Так, сейчас ехать нельзя. Светло же. Вечером поедем, понятно?
— Куда поедем?
— Хоронить поедем. Тут наверняка лопата есть, полезай на антресоль, поищи. Если нет, метнись кабанчиком в строительный, но подальше, ладно? Не на нашей станции. Далеко куда-нибудь сгоняй. На Планерную, не знаю. Лопаты купи мелкие, складные, чтобы поместились в рюкзак. Внимания не привлекай, понял?
— Ладно, — сказал Вадик. — Пойду поищу лопату.
Я остался с Джеком.
— Бля, чувак, прости, — сказал я. — Эй, Вадя, руки помой, нет, весь помойся.
Я принялся вытирать кровь половой тряпкой. Пока Вадик мылся, я ходил выжимать кровавую тряпку в унитаз. И я подумал, интересно, сколько кровищи смывают в канализацию, если не считать менструирующих девок и случайно раненных поваров.
Какие тайны хранит канализация, такая же, как и свалка, изнанка Москвы.
Я тогда все-таки не осознавал, что это навсегда. Смотрел на проблему и думал, как от нее избавиться. Мы упаковали Джека в несколько мусорных мешков, напихали в них всякого мусора для создания нейтральной формы, потом Вадик уехал за лопатами. А я не мог сидеть на кухне с трупом другана в мусорном мешке. И вот, сижу я в комнате, смотрю «2x2» по телику, и тут вдруг совсем случайно мой взгляд касается зеркала. И в этот момент, Господи, я вдруг понял, что все в твоей главной книге напутали.
Должно быть вовсе не древо познания, а зеркало познания.
Без этого вообще всей этой каши с добром и злом не сваришь.
И вот смотрю я в зеркало и вижу чучело, которое ходит в шапке в помещении, которое увешано китайскими цепурами с никелем, которое только что одевало в мусорные мешки труп своего друга, и теперь практически ничего не чувствует.
Я снял с себя одну из цепей. Череп, болтавшийся на ней, подмигивал мне стразовым глазом. Я раскрутил подвеску за цепь и запустил ее куда-то в угол комнаты.
Черепа — мерзкие.
Ночью мы поехали хоронить Джека. Я взял его ключи из куртки, которую он носил, сел в машину, о которой он мечтал, и действительно поехал его хоронить. Джек лежал в багажнике, Вадик спал, улегшись на заднем сиденье.
Я разбудил его, когда мы приехали. Я страшно боялся, что нас остановят, но постов ДПС по-близости не было, а как рулить, куда надо, я быстро разобрался.
Мне было даже обидно, Господи, что это оказалось так легко. Где были твои испытания, когда я в них так нуждался?
Так или иначе, мы зарыли Джека на том же пятачке, где я продавал наркотики.
Я рассудил так: если менты его до сих пор не нашли, значит место вполне безопасное.
А если найдут — так у меня и без того проблем будет выше крыши.
И вот, между двух бетонных плит, похожих на ту, где танцевала в начале жаркого лета бешеная леса, в конце зимы я похоронил своего друга Джека.
Мне все казалось: две бешеных лисы (или два бешеных шакала) танцуют теперь по обе стороны от меня. Хренова земля, в конце концов, поддалась хуевым лопатам, и Джек отправился в яму, которую мы для него вырыли.
Мне вспомнился разговор: ведь мы же должны умереть.
И вот, грязные, мы с Вадиком поехали домой, чтобы успеть вернуться до рассвета, словно какие-нибудь вампиры. Я вспоминал землю, и лужу крови, но почему-то не лицо Джека.
Короче говоря, помылся я, сел перед Вадиком, который уже включил телик, и сказал:
— Расплетай.
— Что расплетать?
— Брейды расплетай. Выгляжу, как чучело ебаное.
— Ты больше не рэпер?
— Нет, я еще рэпер.
Я не знал, как ему объяснить, да и не понимал, стоит ли.
Рэпер, не рэпер, думал я, какая нахрен разница, я вроде как уже даже не человек.
Вдруг, в середине работы, я осознал, что Вадик даже руки не помыл.
— Ты мне все волосы в земле перемазал, — сказал я.
— Извини.
Финал не очень, Господи.
Но другого финала у тебя для меня нет.