Но в рот мне могла поместиться, максимум, человеческая рука, из этих параметров и приходилось исходить.
Ладно, подумал я, но, что касается лягушечек — тут я точно проявлю чудеса миролюбия. В конце концов, они забавные, а мне ужасно нравится все, что кажется смешным.
Лягушки тоже нашлись. Я сел напротив одной из них и старался найти в себе силы, чтобы ее пожалеть. Я ткнул ее когтистой лапой, и она испуганно отпрыгнула. Мне нравилось, что она меня боится, а на вкус лягушка оказалась чем-то похожей на сырую курочку.
Кстати, вполне ничего.
Понимаю французов, тайцев и прочих извращенцев.
В общем, с лягушками у меня отношения тоже не задались. А между тем маячила перспектива так никого на свете и не пожалеть, и оттого остаться в шакальем теле навсегда.
И чем больше маленьких лесных зверушек я пожирал, тем призрачнее становилась перспектива возвращения, да и желание возвращаться потихоньку истаивало. А, собственно, зачем оно надо, думал я, разве ж Вадик не проживет без меня, теперь-то не надо думать, надо только убивать, кого встретишь, да даже встретишь кого — редко.
А я могу окунуться в мир горячей крови маленьких зверушек, и мне будет очень-очень хорошо, и ничего на свете не будет выше этого.
Найду себе, ну, пусть не шакалиху, но какую-нибудь мелкую суку, потрахаемся, заведем щенков Сулимова, ну и заживем, в самом деле. Буду детям во рту лягушачье мясо приносить.
А как пах лес — грибным, земляным, кровяным изобилием, и снегом, и шерсткой сотен разных зверей. Мысли постепенно подменялись яркими картинками и вкусными запахами. Ну, в принципе, все запахи мне нравились, отвратительных среди них не было — все в мире хорошо, думал я, и нет ничего безобразного. Потом эта простая мысль сменилась чередой вкусных картинок развороченных зубами мышей.
Вспышками появлялись и гасли мысли, они становились все проще и все понятнее.
Так, старательно думал я, Саня, почеши ногой ухо и соберись. Саня, давай, нужен план, а то потонешь в своих звериных импульсах — что-то подобное тебе всегда и пророчил Гоша.
И вот слово «порочил» тут же потеряло свое значение? Это что, это как? Нелепое сочетание каких-то там звуков.
Ну-ну-ну, думал я, Саня, давай, вспоминай песни: глупо было бы прожить жизнь свою сукой, глупо было бы прожить жизнью свою подонком. Что там еще было? Пусть подыхают, весь воздух молодым, рядом с трупом дедушки мы выпускаем дым.
А дальше что?
А дедушка это кто такой?
Глупо было бы прожить жизнью свою шакалом.
Мышка шла за мышкой, жить становилось лучше, жить становилось веселее, я жрал их целиком, не оставлял даже хвостиков, они легко исчезали в моем новом бездонном «я».
Саня, спасайся!
А от чего? От чего Сане спасаться, если в этом лесу так много мышей и лягушек.
Саня, думал я, ищи труп. Уж человека ты жрать точно не станешь, ведь ты не Серега. Я принюхался — мертвыми людьми вполне себе пахло впереди, и я побежал. Смотрю, телка лежит, вполне себе даже не старая — ни в прямом смысле, ни в смысле свежести.
Красивая, подумал я, рыжая.
И волосы на снегу, как огонь разметались. Я сел перед ней и подумал: была ведь у нее своя жизнь. Она кого-то любила. Она с кем-то спала. Она в детстве любила смотреть на звезды (ну, или это любила делать только проститутка Каролина, не знаю). Ее предавали, она предавала, а, может, ни то ни другое. Она слушала музыку, спала и просыпалась, брила лобок или не брила его.
Мысли размялись, снова потекли почти так, как и должны у человека.
Она вкусно пахла.
Да и сейчас оставалась еще какая-то неуловимая тень ее парфюма с нотками, этой, как ее.
Туберозы, вот. Такие духи любила Полина. Какая-то Полина, далекая Полина.
Я склонил голову набок, и мир перевернулся следом. Рыжая женщина была бледной и нежной, и волосы ее шевелил лесной сквозняк. Я мел снег хвостом и облизывал ее лицо.
Очень ведь жалко человеческую жизнь.
Не все же люди, как Вадик любит говорить, хуи на блюде.
Есть и очень хорошие представители семейства гоминид и вида homo sapiens. Люди сердобольные и оставляют много мусора, который можно есть.
Некоторое время у меня, в общем-то, вполне получалось ее жалеть, но потом опять стало голодно, а лицо пахло вкусно, хоть и подмерзло. Я раскрыл пасть и укусил ее за щеку.
Оказалось вполне питательно. На вкус как окончательная потеря всех моральных ориентиров. Плоть отходила от кости мучительно, но зубы мои были сделаны для того, чтобы я ими проворачивал такие вот штуки.
Остался череп в мясной обрези, и рыжие, как огонь волосы. И никаких больше мыслей. Дальше бежать мне уже не хотелось, а хотелось сторожить мою еду, коей было еще много. Я свернулся клубочком на снегу и уснул, а снилось мне, как я бегаю по горячему асфальту летом.