В общем-то, разве я такой уж жестокий? Да вроде бы нет. Вадик, вот, куда более жестокий, чем я. Но вышло так, что съесть я мог всякого, кто не способен был себя защитить, и ничуть об этом не жалел.
Проснулся я уже совсем не с человеческим сознанием, и мысли в голове упрямо не складывались в слова, а скакали картинками и ощущениями. В состоянии ли вообще животное пожалеть хоть кого-нибудь?
Ну, есть же суки, выкармливающие котят, так-то.
А если животное не в состоянии, то как винить за это человека — по сути просто одного из ряда приматов.
Когда мы были маленькие, у нас была шутка про деда пургаториуса — это, если я правильно помню, первый примат. И мы говорили: ну, твой дед пургаториус выжил не для этого или что-то типа: пургаториус наш общий дед.
А изначально вообще пошло все с того, что мы просили Гошу объяснить, как эволюция работает, что там с курицей и с яйцом. Вадик сильно мало что понял. То есть, он понял это так:
— То есть, был суп, потом в него молния ударила и из супа вылезла белка?
Меня это очень смешило.
Но так-то, по сути, чего ожидать от потомка древесных белок? Ничего, наверное, особенного.
Впрочем, эта хитрые мысли пришли мне уже много позже, а тогда я просто смотрел на то, как снег падает на волосы женщины. Они теперь казались мне ярко-ярко желтыми, как солнце и огонь, но только когда он разгорится сильнее всего.
Мир вообще потерял привычные цвета — я проснулся в коричнево-сером лесу с редкими вкраплениями желтого. Очень красиво и просто, без усложнений, без полутонов.
Вдалеке мне послышались голоса. Первым моим желанием было броситься бежать.
— Саша! Саша! — кричали мне. Я уже не помнил, что это когда-то означало мое имя. Но запахи были знакомые, приятные, и я остался на месте, хоть и поджал хвост.
Кто-то большой и теплый схватил меня на руки.
— Давай, иди сюда, — сказал мне кто-то. — Видишь, Гоша, он еще не превратился. Он уже не может превратиться.
— О, — сказал еще кто-то. — Он съел лицо женщины. Хотел бы я быть на его месте.
— На месте лица?
— На месте Саши.
— Фу.
Чьи-то голоса, смутно-знакомые, теплые, хорошие, ясные запахи. Я нервничал и вертелся, кто-то обнимал меня так крепко, что даже было больно, но я почему-то терпел.
— Что теперь делать? — спросил этот кто-то. — Гоша, он таким будет всегда?
— Мстислав, я прошу вас превратить моего друга обратно в человека.
— Коль никого не жалеет, так пусть и остается зверьем навсегда.
Молчание, потом ворчание, я все-таки сумел спрыгнуть вниз и посмотрел на человека, который меня держал. Его зубы казались мне смутно знакомыми, но запах был роднее и ближе.
— Ладно, — сказал он. — Тогда ешь.
Он достал что-то острое, оперся о дерево и рубанул себя по руке. Не снег упал человечий маленький палец, и я схватил его в рот, и намеревался было уже его проглотить, но вдруг сел и опять поднял взгляд на этого человека. Он, перемазанный в коричневой крови, заматывал руку платком. Ему было больно — об этом говорило выражение смутно знакомого рта.
Вдруг меня затопило ощущение неправильности, уродливой искаженности происходящего. Мне стало жалко маленький палец, и я выплюнул его на белый снег у круглого озерка коричневой крови.
Человек подобрал палец и протер его платком.
— О, — сказал он. — Пиздато. Серега, сможешь пришить?
— Почему нет?
Мне захотелось горько плакать, но шакалы не умеют этого делать, и я завыл.
— Голос у него, как у ребенка, — сказал кто-то.
— Или как у привидения.
Потом вдруг вспышка света, спустившаяся откуда-то с луны, поразила меня в самые глаза, и я очнулся на снегу. Я сидел голый, привалившись к дереву, и смотрел, как Серега обрабатывает палец Вадика в спирту.
— Хороший палец, — сказал Серега. — Жаль, что нельзя себе оставить.
— О, — сказал Вадик. — Ты вернулся.
Я сказал:
— Я сожрал лицо какой-то бабы и чуть не сожрал твой палец.
— Тебе стало меня жалко?
— Да, — сказал я. — А ведь мог бы есть из мусорок, как раньше, но больше этого не стыдиться.
Вадик сидел со мной рядом, и Серега все колдовал над его пальцем.
— Не холодно? — спросил он.
— Нормально, — сказал я. Царевна Кристина стояла, отвернувшись, лесной сквозняк задувал ей под юбку. Я думал, до чего у нее сейчас, наверное, золотые зрачки.
— Вот твоя одежда.
— И на том спасибо.
— А если бы я ее сжег, ты не смог бы превратиться больше в человека?
— По-моему, этого Мстислав не говорил.
— А ссанину тебе нюхать хотелось?