— Ну, интересно было.
Мы помолчали. Вадик одной рукой подкурил сигарету и, бросив зажигалку на снег, протянул ее мне. Приятно было снова видеть красный цвет.
— Кровь для шакалов коричневая, — сказал я.
— А, — кивнул Вадик. — Ясно. Интересно, как у кабанов. Надо у Гоши спросить. Когда Серега мне палец пришьет.
— Вот ты ебанутый. Это ж надо так рубануть.
— Ну, мизинец не особо нужный палец.
И опять мы замолчали, глядя в ночное небо. Огонек сигареты, подумал я, будто раненная звезда.
— Ну и как оно в целом? — спросил, наконец, Вадик.
— Приятно, — сказал я. — Совсем ни о чем не думать.
— А, — ответил Вадик. — Я знаю, это приятно.
***
Хреново вышло, конечно, с Джеком, Господи.
Я с себя ответственность не снимаю — надо было лучше смотреть за Вадиком. Но, Господи, в прошлый раз он убил человека по вполне уважительной на то причине (если ты, конечно, сторонник смертной казни за тяжкие преступления).
Я все-таки не думал, что он может взять нож и воткнуть его в человека восемь раз (всякий раз стопорясь о рукоять) как бы просто так.
Потому что человек позволил себе лишнего в беседе о Фифти Сенте.
Потому что Вадику стало грустно.
Или обидно.
Или уж не знаю, как ему там стало. Мы об этом не говорили, потому что меня тошнило всякий раз, когда я раскрывал рот на эту тему.
Наверное, мое сердце к тому времени уже порядком ожесточилось. Не помню, чтобы испытал такую прямо дикую боль, больше ужаса, непонимания, и еще эта тупая неспособность собрать воедино рассыпавшуюся жизнь.
А жизнь все еще блядский ситком, из которого никуда не сбежать. В конце серии, что бы ни сделали персонажи, жизнь не изменится. Вадик всегда будет размахивать ножом, я всегда буду свистеть амфетосом и пиздеть не по делу.
Что касается Джека — актер окончательно покинул сериал в этом сезоне.
Но мир вокруг тоже остался, по-большому счету, прежним, его законы не изменились, не рухнули в океаны горы, и даже электрички все так же ходили почти по расписанию.
Я приехал к Расулу, трясясь от страха, но дрожь в руках, перед самой дверью, все-таки унял.
— Салам, Саша, — сказал Расул.
Расул пустил меня домой, налил мне приторно-сладкий чай и спросил, все ли у меня нормально, и с чем я пожаловал.
Изо рта пахло у него гнилостно — от вечно сладкого чая, наверное, поплохели немногие оставшиеся зубы. У Расула были тощие, но без наколок, руки, и туберкулезный грудак, очень характерный.
Я смотрел на него и думал, сидел ли он долго в тюрьме, или это все последствия неизвестной мне гражданской войны в Таджикистане.
А если он сидел долго, то выглядит ли мой папа таким же тощим и больным?
Я почти не думал о Джеке. Потому что, если бы я думал о Джеке, я бы, наверное, сошел с ума.
Я сказал:
— Джек, короче, съебался. Не знаю, куда. Ну, ты знаешь Джека. Что делать-то?
Расул сначала покивал, потом, подумав, еще покивал. Взгляд его темных глаз пригвоздил меня к табуретке. Я растеряно улыбнулся.
— Я продолжаю работать! Но делать-то что?
— Деньги, — сказал Расул. — Саша, нужны деньги. Делай деньги.
Я достал из рюкзака толстую пачку и протянул ему.
— Он уехал без денег? — спросил Расул. Он принялся считать купюры, что-то шепча на своем, кстати вполне благозвучном, языке. Пока я слушал эти персидские напевы (таджикский, как утверждал Гоша, родственен именно персидскому), в голове у меня гудело: уехал, уехал, уехал, съебался. Съебался навсегда.
Я все боялся, что Расул прочитает мои мысли. Люди с темными глазами страшно проницательные.
У Джека были темные глаза.
Джек был иногда страшно проницателен. Тогда в машине, например, когда он сказал, что мы оба должны умереть.
Он первый, я следующий.
Расул терпеливо заканчивал счет, а я мотал грязную ложку в непомерно сладком чае.
— Денег моих не забрал, — сказал он медленно.
Я кивнул.
— Он кое-что из вещей забрал, — сказал я. — Не знаю, в его стиле вернуться когда угодно. Но все-таки его давно нет. Вот я просто не знал, Расул, что мне делать, как мне быть, как поступить-то.
Расул мерно кивал, словно мои слова были чем-то механическим, вроде тока часов.
— Так и как теперь-то?
— Ладно, — вдруг сказал Расул. Я вздрогнул, вспомнив Вадика с его коронным ласковым «ладно», всякий раз оборачивавшимся какой-нибудь дикой хуйней.
— А?
— Ладно, — тягуче повторил Расул и пожал плечами.
Вот это было и все, что он имел сказать про Джека. Зачем мы живем? Зачем мы умираем?
Он, кажется, все понял, или мне так показалось из-за его темных проницательных глаз.
Может он ничего не понял.
Но, в конечном итоге, только плечами пожал. Мелкие дилеры вроде нас пачками дохли, расходный материал на ступеньку выше среднего наркота — кому это интересно.