Здесь нету глаз,
В этой долине мертвых звезд,
В этой пустой долине
Лежат разбитые кости наших погибших царств.
В этом последнем месте встреч
Мы ощупью ищем друг друга,
Избегаем слов
На берегах вспухших рек.
Без глаз. Разве только
Вернутся глаза,
Как вечные звезды,
Как вечная роза
Сумеречного царства смерти?
— Единственная надежда
Опустошенных!»
В общем, было все: и «Наруто», и жареный картофан, и беседы о паспортах, и даже поэмы английских чуваков. Я чувствовал себя бесконечно дома — это было круто.
А потом потекла обычная жизнь, вполне себе настоящая. Джека никто не искал, все знали, как надолго умеет он пропадать, а потом, наверное, его забыли — у нас, на улице, быстро сменяются поколения, а значит — короткая память. Гоше на его работе платили копейки, бомжи гоняли Серегу с алюминиевых залежей, и теперь у меня снова было три иждивенца. Мы уже не появлялись на Плешке, я считал, что круто поднялся и поднял своих чуваков.
Денег на хороший амф мне уже не хватало, зато появились дешевые спайсы, они хорошо сшибали мозги. И вот я удувался по вечерам этой дешевой спайсухой, чтобы не разыгрывалось в моей голове шекспировских драм. Пару раз, конечно, садился на измену, еще пару раз было мне так плохо физически, что я думал, что умру — но чего не сделаешь для того, чтобы не жить в реальном мире.
Мне, в целом, казалось, что все нормально.
Расул был мной доволен, и я получал свой барыш с чужой смерти. Наркотов я узнал уже хорошо, были они мне как родные, я знал, кто из них сдох, а кто отъехал на реабелиташку, кто сорвался, кого родители выгнали из дома.
Не то чтобы мы вели долгие и задушевные беседы, но общая картина складывалась из наспех брошенных слов. Чьи-то имена постепенно всплывали, а потом из имен складывались маленькие истории, всегда, в принципе одинаковые — пять-шесть вариаций, не больше.
Вика умерла.
Юрик сорвался.
Темыча отправили на юга.
У Лины СПИД.
Костю приняли.
И так далее, и тому подобное — множество имен. Но правильно говорят: у наркомана три пути: кладбище, больница и тюрьма. Три магистральных пути, и в каждом по три тропинки.
Больница — с вариациями: дурка, наркологичка или паллиативка.
Тюрьма с вариациями — вес, грабеж, мошенничество.
Ну и кладбище тоже с вариациями. Кому и тонкое пространство земли меж двух бетонных плит глубоко в Измайловском лесопарке — кладбище.
А ведь когда-то, думал я, перероют экскаваторами все к хуям под неведомые еще нам дома — и найдут Джека, может, и меня найдут где-то поблизости, и даже Вадика. Мысли эти порой приходили ко мне так навязчиво, что мне даже во сне виделся управляющий экскаватором Гоша, который перемалывает кости из той, другой жизни под котлован будущего.
Но в целом, наверное, нормальный выдался год — счастливый. Жизнь есть жизнь, когда тепло, и еда, и даже вода — уже хорошо.
Каролина, как ты помнишь, Господи, в детстве любила смотреть на звезды.
Я раньше тоже любил мечтать обо всяком: о своей счастливой звезде, о богатстве и славе, о том, что стану великим рэпером или хотя бы великим бандитом, но к тому времени, а было мне только шестнадцать лет, я уже ни о чем не мечтал.
Не сказать, что был я окончательно деградировавшая личность — благодаря радиоГоше.
Но в целом, конечно, когда человек разучился мечтать — это и не совсем уже человек. Если задуматься, способность мечтать, Господи, была дана нам тобою в качестве отличия от других высших приматов.
Гоша как-то сказал, что способность мечтать — это свойство языка. На языке мы можем формулировать конструкции, которые не относятся к той ситуации, в которой мы находимся в конкретный момент. Мы можем быть где угодно, когда угодно — через наш язык. Гоша, кажется, называл это эксцентрической позициональностью.
Мы можем мечтать и врать, это нас отличает от животных.
К шестнадцати годам я потерял ровно половину того, что отличало меня от животных — я теперь умел только врать.
Но все-таки мне не казалось, что я несчастен. Наоборот, вроде как все ладилось, пусть и на чужих костях. В конце концов, я дошел до знаменательной степени моральной деградации: оно и к лучшему, что Вадик грохнул Джека.
Потом был Гошин день рожденья, и мы поехали праздновать его на Воробьевы горы. Помню, было круто, и настоящий пикник, мы много выпили, хотя Гоша дул только крем-соду, мы много смеялись.
Помню, я лежал, курил, глядел в темнеющее небо, а значит было уже поздно — лето же. Теплый воздух носился надо мной, и ты, Господи, без сомнения сотворил это лучшее время в году, а вот насчет зимы — не вполне я уверен, что это твоя работа.
Вадик лениво ловил комаров и давил их в своей руке.