Я снова перелез через ограждение и, особо долго не думая, сиганул вниз. Я почему-то был абсолютно уверен (пьяной такой уверенностью) в том, что разобьюсь о воду, но высота там была не Бог весть какая большая.
Дух, впрочем, захватило, а потом — бах! Круто-круто! Вода была холодная, что после теплой ночи оказалось дико приятно, тихая, и какая-то масляная. Я инстинктивно выплыл, схватил воздух ртом и понял кое-что очень-очень важное про себя.
Я еще больший идиот, чем я думал.
А как топиться-то?
Я этого не знал.
Ну, логично задержать дыхание и нырнуть, но как бороться с тем, что потом все равно упрямо выплываешь, соображалка полностью отключается, и ты снова осознаешь себя только где-то в городе Москве, в черной Москве-реке, бледным и хватающим воздух с неба, на котором ни одной, сука, звезды.
Как, к примеру, умудрилась утопиться Вирджиния Вульф?
Не так-то это просто, между прочим. Может, самоубийцы-утопленники и думали, что у них ничего в жизни не получалось — но утопиться-то получилось. И в последний момент своей жизни они это, наверняка, осознавали.
Какое-никакое, а достижение, лично я и этого не смог.
Нет, Господи, серьезно.
А как топиться-то?
Что за идиот!
В общем, бессмысленно было бороться как со стихией, так и с самим собой. Я решил, что, если просто ничего не буду делать, то несомненно однажды утону. И даже раньше, чем Волга впадет в Каспийское море.
И я лег на спину, и, глядя в темно-синее небо, поплыл по черной воде. Мне вспомнилось название рассказа, который Гоша нам читал. Рассказ из книжки, найденной на свалке, книжки с чьими-то чужими карандашными пометками. Написал рассказ то ли Маркес, то ли Борхес, короче, какой-то латиноамериканец — это точно.
Латиносов любил Джек.
Джек умер.
И писатель, должно быть, тоже умер.
В конечном итоге умрут все.
А я буду самым красивым утопленником в мире, и телочки в морге замрут в восхищении. Хотя смысл рассказа был, конечно не в том, а в чем он был — этого я так и не понял, но был рассказ дивный и похожий на сон. Там люди из рыбацкой деревни нашли такого славного утопленника, что он изменил всю их жизнь. Это дивно, по-моему, и похоже на сон.
Прямо как плаванье по ночной Москве-реке.
Отплыть далеко я, конечно, не успел. Началась какая-то суета, кто-то пошумел, вызвали ментов, сбросили мне спасательный круг, и я уцепился за него от неловкости. Не хотелось, вроде как, никого подставлять.
Меня вытащили, и я приуныл. Мне было скучно и грустно. Менты спрашивали меня, кто я такой.
Я очень небольшого роста, на том и погорел — сразу видно было, что я еще несовершеннолетний. Я сказал, что упал случайно. Сказал, что хотел постоять за ограждением.
Мне никто не поверил, зато мне дали плед.
А могли бы дать пизды.
В общем, я назвал свое имя и какую-то левую фамилию — паспорта-то теперь у меня не было, да и веса никакого не было, одна пачка размокшего рыжего "Пэл Мэл" в кармане. Я понял, что попал. Но почему-то расстраивался я не из-за этого, а только потому, что у меня не получилось утопиться.
Оскорбительная какая-то херня — даже утопиться нормально не смог.
Все было какое-то туманное, странное, и иногда покрывалось белой полупрозрачной корочкой. Может, сказывалась уже на моих сосудах наркота, поэтому резкая перемена температур дала такой эффект.
— Да он упоротый, — сказал кто-то.
— Нет, — сказал я абсолютно честно. — Я сегодня вообще не упоротый.
Кто-то посмеялся. Менты повели меня к машине, и я шел покорно. У меня не было в тот момент никаких нормальных мыслей, кроме одной: не наблевать бы в ментовской машине.
Вдруг я услышал голос Вадика. То есть, сначала я принял его за свой собственный голос — чего со мной, привычным к жизни с братом-близнецом, обычно не случалось.
У Вадика спросили, есть ли у него наши документы. Он отвис.
— Не увозите его, — сказал Вадик.
Кто-то сказал:
— Дебил.
Но как-то по-доброму сказал, без злости. Я вспомнил об Игоре: ну что за пиздец, столько лет прошло, а все еще жалею, что чувак так и не стал мне отцом.
Оттого и к ментам я, при всем страхе перед ними, отношусь с какой-то сентиментальной нежностью.
Вадик сказал:
— Не увозите его, не надо. Он ничего не сделал.
— А давай, — сказали ему. — Ты поедешь с нами. Видишь, брату твоему плохо. Мы его повезем туда, где ему помогут.
Мне и правда было не очень. Вадика спрашивали, где он живет, и как его зовут. Он назвал совсем другую фамилию, и я ничего не мог с этим сделать.
— Он путает, — говорил я. — Господа, он все постоянно путает.
Потом вспышка-темнота-вспышка, и мы уже едем в машине, и Москва такая красивая.
Рассвет разгорался, но вдруг заморосил дождь, и все вокруг стало серым: дома, и набережная, и линия дороги, но сквозило обещание красного, и оранжевого, и зелени, и всей прелести летнего дня.