— А зачем бахилы? — спросил Вадик.
— Потому что мы заразные, наверное.
— Я не заразный.
— Это-то мы и узнаем сейчас. На самом деле это до тапочек, не без обуви же сидеть.
Так как не было никаких сведений о наших родителях, месте проживания, и обо всяком таком прочем, оформление документов оказалось достаточно долгим. Я вкратце обрисовал ситуацию, мол, мама умерла, когда нам едва исполнилось тринадцать, и с этого времени мы болтаемся на улице.
Никто из скучных, ярко накрашенных тетенек не удивился, не ужаснулся, они принялись деловито запускать и раскручивать бюрократическую машину, а мы сидели и скучали, глядя на желтые, яркие лампы. В коридоре не было окна во двор, оттого все казалось давящим и душным.
Потом нас быстренько осмотрел врач, нашел у нас вшей, и мы пошли на дезинфекцию. Нас побрили, забрали одежду, втолкнули в обложенную кафелем душевую.
— Тренировка перед тюрячкой, Вадик.
— А, — сказал он.
В общем и целом, мероприятие мне, на самом деле, понравилось. Я долго и с удовольствием терся антибактериальным мылом. В конце концов, я поплавал в Москве-реке, а там должна была быть та еще тайная жизнь микробов.
В конце концов, Господи, я почувствовал себя замечательно чистым. В следующий раз, наверное, я почувствовал себя таким чистым только представ перед тобой — никакой больше земной грязи, никакой больше скверны.
Словом, чистоту навели такую, как перед Судным Днем, а потом еще и выдали нам новую одежду.
Нашу, наверное, сожгли, не знаю, а, может, ее и возвращают. В любом случае, я влез в простую, но приятную спортивку, чистый-чистый в совсем новое, и это был нереальный кайф. Давно уже забытый, похожий на тот, что бывает в детстве, когда мама поменяет постельное белье, и ты, помывшись, бросаешься в свежую его прохладу.
Мы-то у нас дома белье не то что не меняли, а даже не стелили — отвыкли от него, да и одежду стирали редко.
В общем, я почему-то почувствовал себя не плохо, а хорошо. Может, конечно, неудавшаяся попытка самоубийства меня взбодрила, но, думаю, просто распределитель был больше похож на дом, чем моя (Джека, Господи, я извиняюсь) квартира.
После дезинфекции нас определили в изолятор. Так-то кроватей там стояло четыре, но сейчас в изоляторе были только мы с Вадиком, и это тоже оказалось здорово. Какая-то милая тетька принесла нам немного книг, в основном, приключенческих, и сказала, что, когда придут анализы на всякие инфекции, нас отсюда выпустят.
— Круто, — сказал я. — Не спешите. И спасибо за книжки.
Еду нам тоже приносили отдельно. Она была простая и довольно вкусная: макарончики всякие с котлетками и жидкие супцы. Не дошики, короче, которыми мы обычно питались. В общем, мой измученный этой сучьей жизнью организм ликовал. Я целыми днями лежал и читал. Вадику, по-моему, тоже было вполне неплохо — он глядел в закрытое решеткой окошко на то, как зелены дервья, и как пылится дорога.
Никуда не нужно было спешить, ничего не нужно было делать, и даже еду тебе толстая тетька принесет в клювике.
Мне необходима была такая вот передышка, полное выключение света, перезагрузка всех систем. По ходу дела, Господи, я малек перенервничал и перетрудился. Труд мой не то чтобы уважаем и полезен обществу, он презираем и вреден, но это тоже труд. «Надоело жить на нервах, питаться хуй пойми чем и гнобить себя химотой» сократилось до простого и понятного «надоело жить».
Дунуть, конечно, хотелось, да и просто курить хотелось дико, но я это как-то довольно легко перенес — не сравнить с грядущими героиновыми кумарами.
Кроме наркоты и курева сильно не хватало музыки. Музыка, Господи, это все. С хорошей музыкой на фоне даже самая отстойная жизнь станет премиальным кино.
Но это частности, а в общем дни, проведенные в изоляторе, были, без споров, прекрасны. Я много спал, много ел и много читал. Иногда мы с Вадиком просыпались посреди ночи, и я спрашивал его:
— Ты как?
— Спокойно, — говорил Вадик. — Надеюсь, у нас будет болячка. Можно жить так дальше. Долгая-долгая болячка.
Я-то хоть читал, а вот Вадику, к добру ли к худу, никогда не скучно и с самим собой. Как-то вдруг посреди ночи он мне сказал:
— Спасибо, Саша.
— За что? — спросил я.
— Что ты не утонул, — сказал Вадик.
Он помолчал, потом добавил:
— И вообще.
Отсутствие алкашки, словом, неплохо на Вадика повлияло. На третий день нам принесли картишки, и стало совсем весело, а на пятый нас выпустили в общую комнату.
Я привык быть забавным и обаятельным, чтобы нравиться людям, но привык и зубами выгрызать место под солнцем (с помощью Вадиковой грубой силы, направленной в правильное русло, конечно), однако распределитель это не детдом со сложившейся иерархией.