Вадик сосредоточенно отвечал на всякие вот эти вопросы, в том числе и на довольно философские.
— Почему, как ты думаешь, детей и женщин на корабле спасают первыми?
Вадик помолчал, действительно подумал, а потом выдал:
— Потому что они слабаки.
Короче, местами было скучно, а местами забавно. Я успел нарисовать довольно много рисунков. В мастерстве своем я был более Баския, чем Репин, что грустно — мне хотелось нарисовать что-то красивое, но меня хватало только на зубастых рэперов в золотишке.
— Ну что? — спросил я. — Тупой у меня брат?
Но Сонечка сказала, что детский Векслер для подростков с пятнадцати лет все равно не показателен. Меня Сонечка тестировать передумала, видимо, решила, что мне к формату привыкать не обязательно, но, один за другим, внимательно рассматривала мои рисунки.
Так я и не узнал, насколько я умнее Вадика.
Но и Вадик не совсем уж дебил — у него, местами, даже чувство юмора есть, хоть и странное.
Сонечка дала мне какой-то другой тест, по ходу, на депрессию, а потом спросила:
— А что вас волнует, расскажете?
— Лично мне жизнь стала в кайф.
Вадик сказал:
— Ты такая красивая.
— Вы.
— Вы такая красивая.
Сонечка вздохнула, потом сказала:
— У психиатра ведите себя прилично, ладно? Есть очевидные проблемы, но почти у всех ребят в вашем положении те или иные проблемы есть.
— Нас отправят в дурдом?
— Нет, но могут прописать немножко таблеток. Как ты на это смотришь?
— Положительно. Люблю таблетки.
— А поподробнее?
Все-таки, даже спустя столько лет, Сонечка ощущалась как родной человек, пусть и очень далекий, изменившийся. Она сказала:
— Походите ко мне? Ну, просто будем болтать обо всем.
— Я буду ходить, — сказал Вадик.
— Вот и обсудим всякое, — сказала Сонечка. — О жизни, да и вообще.
Вадик наклонился к ней, но Сонечка быстро вскочила и отошла к окну. Я потянул Вадика за собой.
Я сказал:
— Спасибо вам. За понимание и за все такое. Давайте своего психиатра, и психотерапевта, и всю королевскую рать.
— Я скучал, — сказал Вадик.
— О нет, — сказал я. — Ты, по ходу, еще больше отупел. В самый ответственный момент.
Когда Сонечка закрыла за нами дверь, Вадик сказал:
— Теперь я на ней женюсь.
Я покрутил пальцем у виска.
— Нам повезло, что она решила нас не палить.
— Она хорошая.
— И ты нас не пали. Никому не говори, что знаешь ее. Блин, я мандаринку забыл. Пошли, короче.
Вечером Вадик рассказывал Эрику, какая Сонечка горячая. Эрик сказал:
— Ну да. Она горячая. Очень мне сочувствовала по поводу родителей, а я думал, какая у нее прикольная фигура.
Этот младенческий цинизм мне в нем тоже нравился. А вот Вадик вдруг сказал:
— За такие слова я тебя зарежу.
Я сказал:
— Он шутит. Шутит, реально. Вадя, иди спать.
— Свет не выключили еще.
— А ты сломай систему и все равно иди спать.
— Ладно, хоть подрочу.
Эрик сказал:
— Вадя странный.
— Это да.
Мы помолчали, а потом Эрик сказал:
— На следующей неделе тетка приедет. Ты подумай насчет того, чтоб в ролевку вписаться, будем общаться.
Я сказал:
— Классный ты чувак.
— Ага, только грустный.
— Я иногда забываю.
— Это ты меня веселого не видел.
— Слушай, а ты знаешь про девчонок что-нибудь?
Эрик задумался.
— Ну, Вика и Полина их зовут. Вика жуткая уголовница, а Полина вроде бы нет.
Большего я от него не выяснил. Потом я еще встречал Полину в столовой, но поговорить с ней не удавалось. Однако, в следующий раз, когда мы пришли уже одни, без Людмилы Владимировны, Полина как раз выходила из кабинета.
Я подтолкнул Вадика в спину.
— Ты иди один, я догоню.
Вадик сказал:
— Ура.
— Но я тут рядом, если что. Наблюдаю за тобой.
— Ага.
Полина снова была с мандаринкой. Она прислонилась к стене, счищала твердую кожуру, а потом смотрела на свет сквозь прозрачную кожицу.
— Вкусная? — спросил я.
— Ничего, — сказала Полина. — Интересная. Но слишком кислая.
Я встал рядом с ней, а Полина вдруг сказала:
— Я себе нравлюсь, когда мне плохо. И ты красивый, когда измученный.
— Чего?
— Синяки под глазами, и все такое, осунувшийся. Странно, да? Я люблю смотреть в зеркало, когда я болею. Ты всегда такой?
— Ну, — сказал я. — Нездоровый образ жизни. А ты чего здесь делаешь?
Полина взглянула на меня из-под длинных, бледных ресниц. Они были светлее, чем ее волосы, и потому казались странными, неестественными.
— Мой двоюродный брат трахал меня, и папа убил его, а потом убил себя, теперь тетя с дядей думают, что я виновата, и не хотят меня к себе брать.