Жуть, конечно, но так здорово. Отнял от человека живую часть, пришил, и она опять схватилась.
Так бывает ведь и с нашими душами. Отнял от души кусок, а потом опять прицепил, и он прирос.
Любовь, и расставания, и встречи — ну, вот это все сентиментальное говно прямо из этой серии. В общем, отрезанные пальцы наводили меня на красивые и печальные мысли.
В конце концов, Серега сказал:
— Ну все, теперь он как новенький.
— Как новенький? — спросил Вадик. — По-моему, он так себе держится.
— А по-моему, очень хорошо, — сказал Серега. — Сейчас начнет прирастать обратно.
Я сказал:
— Спасибо, Вадик.
— А, — Вадик махнул рукой. — Это всего лишь палец.
Мстислав хохотал, держась за живот, а детеныш ангела жалостливо (или жалобно — кто их, ангелов, разберет) звенел, паря над нами. Он выглядел уже совсем здоровым, и я подумал отпустить его, но он никуда не хотел улетать.
Должно быть, он решил, что мы его родители. И сейчас он очень Вадика жалел. Я почесывал детеныша ангела, и он жмурил свои многочисленные глаза.
Вадик сказал:
— Просто я подумал, что ты не станешь есть мой палец.
— Сейчас оказалось, что правильно ты это подумал, — сказал я. — Но тогда-то наверняка ты этого не знал.
— Нет, — ответил Вадик после паузы. — Я это наверняка знал.
Меня ужасно тронуло, что мой брат в меня все-таки верил. И вдруг я подумал: а как бы оно было, родись Вадик первым, а я вторым? Был бы я тупой, как Вадик? Был бы Вадик веселый, как я? Мы бы просто поменялись местами, или была бы это все совсем другая история.
Может, Вадик и вовсе справился бы со всем куда лучше, чем я.
Во всяком случае, он мог без запинки отрезать себе палец ради другого человека. Это уже очень-очень многое о Вадике говорит. Впрочем, не обязательно именно о хорошем в нем. Помимо способности чем-то жертвовать, Вадик также отличался и склонностью к саморазрушению.
Я безмерно его уважал, был благодарен, но и боялся за него.
— Чтобы мы были одинаковые, — сказал Вадик. — Ты отрежешь себе мизинец, если мой не прирастет?
Мстислав захохотал пуще прежнего.
— Посмотрим, — сказал я. — Жизнь — длинная.
— У кого как, — сказал Серега. — Например, у царевича Марка оказалась короткая жизнь.
Гоша глянул на свое запястье, будто бы смотрел на часы — их у него все равно не было.
— Мы и так весьма отстаем от графика.
— Но ты недавно говорил, что никакого графика нет.
— На самом деле график есть, я просто решил вас не волновать.
Так мы потихоньку продолжили свой пусть, теперь он снова лежал под сенью ветвей, вился по тоненькой дорожке в лесу. Мне было отчего-то грустно, и больше не хотелось есть.
Мы стали играть в «угадай слово», и это было забавно. Гоша легким, корявым почерком писал карточки и передавал их нам, тот, кто получил карточку, должен был загадать слово, написанное на ней, тому, кто идет впереди.
У нас с Вадиком, к счастью, работала близнечная связь, поэтому мне удалось, едва обернувшись и посмотрев его глаза, угадать слово «дренаж».
Он сказал:
— Это что-то такое про воду. Про качание воды.
— Дренаж, — сказал я.
И мы еще очень долго этим гордились, потому что, по-моему, я ни разу в своей жизни не использовал слово «дренаж». Было весело вплоть до самого вечера, и даже когда мы разожгли огонь и расселись вокруг него, мы продолжали играть. Мы ели собранные по дороге дикие яблоки, иногда я сажал одно из них на нож и подносил к огню.
Оно забавно трескалось от жара, и становилось слаще.
Царевна Кристина пыталась объяснить слово.
— Вот я была царевной Кристиной, — говорила она. — А стала собакой.
— Превращение, — сказал Мстислав.
— Метаморфоза, — сказал Гоша.
— Мутация, — сказал Серега.
— Реинкарнация, — сказал питерский солевой наркоман Евгений, хотя вообще-то он не играл с нами, а все больше печалился или спал.
Я сказал:
— Жизнь! Вы были царевной Кристиной, а стали собакой. Жизнь! Вот что с вами случилось! Жизнь!
— Превращение, — сказала царевна Кристина. — Мстислав угадал.
Она помолчала и добавила:
— Но в чем-то правы и вы, Александр.
Меня Александром называли то ли никогда, то ли очень редко. По-моему, это вообще все больше подходит Александру Македонскому, а я все-таки Саша, ну, Саня еще.
Серега загадал словосочетание «молочные протоки».
— Но так нельзя, — сказал Гоша, уязвленный проигрышем, когда никто из нас не угадал. — Это два слова.
— Но по смыслу это одно слово.
— Не бывает по смыслу одно слово, а по факту — два.
— А как же диван-кровать?
Так они спорили, а потом Серега подвел черту.
— Млекопитающие крайне мерзкие, и это хорошо.
— Да? — спросил я. — А по-моему, куда более милые, чем черви или рыбы.