Серега покачал головой.
— Они кормят детей переработанными жиром и кровью, покрыты железистой кожей, из которой растут волосы, вынашивают детей внутри себя и невероятно от этого разбухают.
— Ну если так говорить, — сказал Вадик. — То все мерзкие.
— Так для тебя все и мерзкие, — сказал я.
— Да, — сказал Вадик. — Все и мерзкие. Я привык.
Гоша сказал:
— В общем и целом мы, конечно, более совершенные, чем диапсиды. Во всяком случае, наше стратегия размножения предусматривает возможность улепетывать со своим потомством внутри. Эволюционно это выгодно. Хотя, конечно, это упрощение. Существуют ведь живородящие ящерицы, или даже яйцеродящие, что, по-видимому, является более примитивной адаптацией. Живорождение, словом, это очень здорово.
— Но и немного жутко, — сказал Серега. — Согласись.
— Я очень хотела ребенка, — сказала вдруг царевна Кристина. — Когда я была маленькой. Мне так хотелось, чтобы у меня был ребенок, когда я вырасту. Миленький, смешной.
Мы замолчали, всем, даже Мстиславу, наверняка, стало неловко.
— А потом: какие дети, когда вокруг кровь, боль и ужас.
Я сказал:
— Дети это тоже кровь, боль и ужас.
— Да, — сказал Серега. — Особенно во время родов.
Царевна Кристина словно бы нас и не слушала. Она смотрела куда-то вдаль, поверх мечущейся в клетке жар-птицы.
Гоша сказал:
— Никогда не поздно. Ведь обязательно нужно восстановить жизнь на нашей земле.
— Или на всей земле, — сказал я. — Мы же не знаем, что и как. Мы даже не знаем, существовала ли когда-нибудь Франция, или кто-нибудь из нас ее придумал.
Вадик сказал:
— Надеюсь, Франции не существует.
Царевна Кристина, не спеша, продолжала:
— Я бы любила свое дитя, учила бы его говорить, гуляла бы с ним по аллеям, читала бы ему книжки. И жизнь бы, в конце концов, победила смерть. Так ведь всегда было на протяжении всей истории человечества. Жизнь побеждала смерть.
Звучало печально и здорово, но Мстислав сказал:
— Жизнь и ныне торжествует. Лесные яблоки растут, звери, птицы множатся. Просто это уже не ваша жизнь.
Царевна Кристина сказала:
— Вы правы, Мстислав. Но лучше бы планета стала безлюдной, сухой и пустой, если на ней нет моей жизни.
Мне стало жалко ее, и я сказал:
— Ну, вы еще совсем молодая девушка. Можете в любой момент завести себе ребенка, родить его в этот сложный мир.
— А вы благодарны за то, что вас привели в этот сложный мир?
Я задумался. Возможны, конечно, варианты.
— В целом — да.
— Да?
— Отчасти.
— Отчасти?
— Нет.
Царевна Кристина задумчиво кивнула.
— А я благодарен, — сказал Вадик. — Люблю еду. В пустоте еды нет.
— Может, — сказал я. — Мы все-таки куда-нибудь придем, найдем кровать, сделаем вам ребенка.
— Что?
— Справедливый вопрос. Но выбирайте любого, никто не откажется.
Гоша сказал:
— Давайте-ка уже ложиться спать. Завтра встанем с рассветом и двинемся дальше. Не так много пути нам осталось.
— Да ладно?
— Да, — сказал Гоша. — В общем и целом, Воскресенск довольно близок, согласно моей внутренней карте.
— Скоро-то я вас всех обману и съем, — сказал Мстислав. — Ну, все, теперь и баиньки пора.
— Ужасно, что я тоже должна умереть, — сказала царевна Кристина и принялась расчесываться ко сну. Я лег рядом с собранными лесными яблоками. Отчасти, чтобы защищать припасы от вечно голодного Мстислава, отчасти, потому что мне нравился их легкий, кислый запах.
Закрыв глаза, я вспоминал что-то странное, не то Валеркину дачу, не то Сочи — неопределенное тепло и свет, летний струившийся воздух заполнил мой зимний сон.
Проснулся я от того, что нос мне щекотали волосы царевны Кристины. Я открыл глаза, и мне не сразу увиделась она, а сначала вместо нее почему-то моя мертвая Анечка. Я подался вперед и поцеловал ее, не вполне осознавая, кто передо мной.
Такое, впрочем, бывало со мной не раз.
Она не стала сопротивляться и залезла на меня, легко надавила коленями на мои ребра.
— Кристина? — спросил я. — Царевна?
Она кивнула и облизнула губы. Теперь они блестели в темноте. Я схватил ее за бедра, и она вдруг на секунду попробовала вскочить, но не смогла и сдалась.
— Послушайте, — сказала она. — Я бы хотела, чтобы мы с вами занялись любовью.
— Любовью?
— Если это возможно для вас, то любите меня.
Я приподнялся и коснулся губами чувствительного, тонкого и беззащитного места под ее подбородком.
— Я хочу, чтобы вы меня любили, — сказала она. — Вы будете меня любить?
— Я не думаю, — сказал я. — Что я умею.
— Но вы должны попытаться.
— Я не умею любить, — сказал я. — Но можем поебаться.
— Как дурной анекдот, — прошептала она. — Но мне этого достаточно.