Ну, в общем, про псовых — все семейство уважал я с детства.
Господь, по-моему, ты не очень любишь собак, но я все же стараюсь наскрести в себе немножечко доброго, чистого, чего-нибудь, во всяком случае, не совсем грязного — если чистого не найдется. Итак, история о том, как я был не таким уж мудаком, вдруг я покопаюсь в памяти, и наберется таких не мало, и ангелы поставят мне на лоб одноименную печать — не такой уж мудак.
Ну и отправят обсыхать в не такую уж горячую серную яму для не таких уж мудаков.
Короче, дело было так. Мы с братом шли в школу через пустырь. Были мы в первом классе, и к школе еще не совсем привыкли. Мама тогда нашла себе нового мужика, мы жили у него в Люберцах, в однокомнатной квартире, которая казалась огромной, как дворец, после нашего закутка в общаге.
У мужика был телик, который не рябил каналами, большой жирный кот и не затыкающийся ни на минуту рот — он все время болтал, а мама все время слушала. Я этого отчима плохо помню, он мало с нами возился, и все болтал о Ельцине. Ельцин был у него то ли хороший, то ли плохой — эта тема его никак не оставляла, а я был слишком маленький, чтобы ее понять.
Мама, наверное, всех своих чуваков по-своему любила, но больше всего, думаю я, любила она жизнь без бабки. Мы тогда тоже не жаловались, я к тому времени уже понял, что спать в подъезде это не вполне уж нормалек, и на наш с Вадиком продавленный диван на кухне я не жаловался.
Хорошая была кухня у того мужика: маленькая, светлая, с широким подоконником, где мы любили по вечерам сидеть и смотреть, как народ гуляет с собаками, пьет, дерется, смеется, с покупками идет. Жили мы в неумытой бурой девятиэтажке, на последнем этаже, и смотреть на мир с большой высоты мне прямо очень сильно нравилось, а Вадик так и вовсе носом припадал к стеклу. Перед нами простирались долгие-долгие, почти бесконечные ряды панелек с причудливым вечерним рисунком рыжих окон. В комнате у мужика, где жила мама, глухо говорил телевизор, сквозь неразборчивую речь слышались тихие вздохи.
Чем еще хорошо жить на кухне? Ну, ночью можно пожрать. Так делал постоянно мой тревожный брат Вадик. Просыпался я частенько от мягкого, золотого, потустороннего света, шедшего изнутри холодильника. А Вадик стоял и глядел, потом брал что-нибудь наугад, пусть даже маргарина пачку и медленно ел, стоя в темноте.
Я говорил:
— Ну ты чего?
Он говорил:
— Кушать хочу, чего.
И в этот момент я думал, что братик мой, ну, не але вообще, и в то же время между нами натягивалась золотая, как свет из холодильника, нить нашей связи. Где-то слышал, короче, но за подлинность инфы не ручаюсь, что в каких-то ебучих странах одного из близнецов принято было убивать, ну, типа, тогда у второго появится брат в загробном мире, волшебный помощник, и будет тот один, оставшийся в живых — просто отличный колдун, на пять с плюсом баллов.
Слышал я эту чепуху много позже, но вот тогда, когда мой брат стоял и ел всякую хуету по ночам на кухне, что-то такое в моей голове было — тревога от его странности, отмороженности, заторможенности, даже мертвенности какой-то. Я звал его спать, и не мог никак заснуть, пока он не ляжет: то ли я думал, что Вадик и меня сожрет, то ли просто не хотел с ним расставаться.
А он, блин, тяжело переживал, что мы переехали, и в школке ему не нравилось ничего, кроме как детей пиздить. Я фичу быстро просек: что ему все равно, кого и за что, и стал пирожками и конфетами брать плату, за которую натравливал Вадика на нужного человека.
Ну то есть, бизнес пошел — коммерческая жилка это здорово, да и с братом я все делил, и ничего сам один не ел — клянусь, не было за мной такого зла. Но что я организовывал в школе некоторую преступность — это правда.
Это я просто рассказываю, Господи, как мы тогда жили.
И вот, возвращаемся к тому дню, о котором я и рассказать-то хотел — было дело в феврале, и мы шлепали по пустырю, тяжело было идти по твердому, подледеневшему снегу, а кое-где открылась уже черная, промерзшая земля.
Вадик шлепал за мной, как привязанный веревкой щенок. Я говорил что-то о роботах, о том, какие они все-таки крутые. Жизнь была простой, волнующей и прикольной. Детство это круто, правда — мое не было самым счастливым и хрустальным на всем белом свете, но я все равно был почему-то всем дико доволен — слабым февральским солнышком, длинным пустырем, какими-то роботами. Чтобы попасть обратно в цивилизацию, мы должны были пройти воздушным мостом над оживленной трассой. Вадик часто останавливался перед этим мостом и зачарованно смотрел на машины, такие быстрые-быстрые, что почти волшебные. И мой еще детский мозг все равно осознавал, что есть нешуточная вероятность — Вадика переклинит, и он побежит к машинам, так что ближе к мосту я всегда брал его за руку. Ему, наверное, казалось, что машины почти летают — по шоссе они проносились так стремительно, что будто бы и не прикасались к асфальту, и было их великое, нигде не кончающееся множество.