Я подозревал, что он занимается грабежом, но Вадик утверждал, что просто ворует.
Воровал он всегда очень плохо.
Зато людей пиздил ужас как хорошо.
Я маленького роста, и Вадик тоже, с виду мы никакой опасности не представляем, но Вадик стремительный и малопредсказуемый — в этом его плюс.
Я же гожусь только для того, чтобы ВИЧевых наркоманов до усрачки пугать.
Тогда я, кстати, еще не знал, что пройдет совсем немного времени, и моя профессия войдет в список безнадежно устаревших, старых-добрых барыг начнут заменять кладмены, куда будут брать уже кого угодно.
Вообще, конечно, профессия еще более безнравственная — в том смысле, что уже не обязательно быть маргиналом, можно быть студентом или средних лет домохозяйкой, все происходит анонимно. По-моему, революция уровня изобретения огнестрела — ведь гораздо сложнее человека зарезать, чем выстрелить в него. Так и тут: гораздо сложнее быть старого пошиба барыгой, чем кладменом. Сложнее видеть этих людей, иметь с ними контакт, знать, как они живут и умирают.
Травить наркотов закладками вообще-то не страшнее, чем травить крыс.
Ну и домохозяек со студентами, опять же, жалко.
Короче говоря, ребята вроде меня, во всяком случае, вращались в своей мусорной среде, и очень-очень редко на нашу орбиту попадали благополучные челы без драм и болячек в голове.
Ну да ладно, Господи, верю, что ты всех рассудишь, но, пожалуйста, пусть мы будем жариться на разных сковородах.
Полина как-то абсолютно нормально отнеслась к тому, что я — барыга. Наоборот, ей это даже понравилось, как Кате когда-то нравилось встречаться с бомжем.
Вместе с Полиной в мой дом пришли запахи ароматизированных сигарет, разбросанное повсюду женское белье и заунывные звуки «Placebo».
Она иногда мне говорила, что наркоманская эстетика и болезненность ее цепляют, но никогда со мной не дула, и вообще, казалось, что ее мало привлекает реальность, а куда больше — ее собственные фантазии и страхи. Круглосуточно она смотрела в голове картинки, могла начитаться в интернете крипоты и бояться всю ночь, а когда она боялась, то всегда скрежетала зубами.
Кстати о дурных мыслях в голове, я всем, конечно, сказал, что упал случайно. И все мне, как любителю повыебываться, поверили. Однако, после того, как я вернулся из распределителя, в котором дела у меня шли, в общем и целом, хорошо, начало происходить что-то странное.
Как-то посреди ночи я проснулся с ощущением полного, гнетущего отчаяния и одиночества — из-за того, что мы сбежали.
То есть, Господи, оцени степень идиотии: я ведь сам захотел сбежать — и сам об этом вдруг пожалел.
Я подумал: детдом — легальная жизнь, никакого криминала, документы. Шанс выбраться отсюда, короче говоря.
Ну почему, думал я, всякий раз, когда тебе, идиоту, дается шанс что-нибудь исправить, ты его проебываешь.
Точно как твоя мама.
А она, в итоге, умерла страшной смертью.
И тебя убьют, и закопают где-нибудь по частям, и только твою голову найдут в мусорном пакете, как голову Расула.
Еще и брата своего утащишь, а он невинен в той же степени, в которой и отвратителен.
И тепло дышащую тебе в шею телочку утащишь тоже.
Тебе не стыдно?
Ты должен исчезнуть.
Я хочу, чтобы ты умер.
Короче говоря, я встал посреди ночи и пошел гулять. Я надеялся, что мне подвернется что-нибудь такое, что заставит меня умереть: машина, человек, да хоть стая бездомных собак.
Мне было мучительно плохо где-то между головой и сердцем, но главное, я знал, почему это происходит со мной — потому что надо было остаться, потому что я не справляюсь, потому что, когда мне протягивают руку помощи, я кусаю ее до остервенения.
В итоге, вместо того, чтобы убить себя, я пошел в кино. Думаю, на лице у меня отражалась такая глубокая печаль, что сразу становилось понятно: я прожил на земле не одну тысячу лет, и за это время сотни раз проебывал все, и теперь ничто не имеет для меня никакой ценности — поэтому мне продали билет без паспорта.
Я пошел на ночной сеанс какого-то старого ужастика, по-моему, «Пятницы 13», а, может, «Хэллоуина». Я и сам не помню, помню только, что было очень много крови.
И вот я сидел с попкорном и колой в полупустом зале, и плакал.
Вообще-то я не так уж часто плачу. Да и что может быть тупее, чем плакать над фильмами ужасов?
Со стороны, наверное, казалось, что я жалею тинейджеров, которых так лихо резал маньяк, и кровь брызгала во все стороны экрана. А в этом есть что-то ужасно забавное: жалеть персонажей второсортного кино, которые обречены умереть, чтобы люди хорошо провели время в кинотеатре.
Их же никто не жалеет.
А я вдруг отчасти в самом деле пожалел: их и себя тоже, потому что был я такой же плоский, и такой же обреченный, и такой же глупый, как и они, тинейджер.