Полина помолчала, потом добавила.
— Может, ты обретешь покой после всех твоих страданий.
— В чем подвох?
— Или еще как раз эта карта, бывает, означает реальную смерть. Настоящую. Видишь, одна из звездочек падает. А форму созвездие образует такую...похожую на серп. Серп судьбы, понимаешь?
— То есть, я действительно еще и скоро умру.
— Ну, выглядит логично в сочетании с другими картами. Да ты и сам все время говоришь, что ты умрешь.
— Но я же на самом деле этого не хочу.
Полина посмотрела на меня огромными, светлыми, проницательными глазами, и на секунду картинка мигнула, как в телевизоре при переключении канала, и передо мной возникла моя мама.
Я увидел ее так ясно, словно наяву, но всего лишь на одну секунду.
— Точно не хочешь? — спросила Полина.
— Если будешь предлагать мне двойное самоубийство, то ты не первая, — сказал я. — Хочу еще кофе.
— Я сварю. Знаешь, никто еще не был со мной таким добрым.
Я сказал:
— Я делаю это, чтобы потом над тобой издеваться.
— Ты шутишь?
— Нет.
— Ты шутишь!
— Да.
Мы засмеялись, хотя я не вполне врал — но и не говорил чистую правду.
Я думал, можно ли построить на том гнилом, болотистом фундаменте, что у меня есть нечто такое же прекрасное, как голая чика, поливающая водой воду.
Я люблю звезды.
В общем, мы сидели ранним утром, пили кофе без завтрака и много курили. Полина вдруг рассказала мне, что у нее там было с двоюродным братом.
— Он урод, — сказал я. — Жаль, что его нельзя убить второй раз.
— Можно нассать на его могилу, — неожиданно резко сказала Полина. Обычно она не была грубой.
— Хорошая идея, — сказал я. — Сделаем это вместе?
— Уж лучше, чем двойное самоубийство.
Вдруг я испытал к ней такую нежность, какую ни до, ни после уже не испытывал, я отставил чашку, затушил сигарету, опустился перед ней на пол и прижался щекой к ее коленям.
— Ты хорошая девочка, — сказал я. — В тебе нет ничего плохого. Я хочу тебя защитить.
— От чего?
— От всего, — сказал я. — Мир такое хуевое место. А ты — домашняя.
Ее холодные, длинные пальчики зарылись мне в волосы, запутались в отросших после распределителя кудрях.
— Мне жаль, что ты так хуево жила, — сказал я. — Мне бы хотелось, чтобы ты жила хорошо. Чтобы твой папа не убивал себя. Чтобы твоего братана вообще не было на свете.
— Ты иногда бываешь таким мило наивным.
— Чтобы ты не боялась дорог и всякого такого.
— Еще я боюсь собак.
— Чтобы ты не боялась собак. Ты очень хорошая, Полина. И я тебе говорю: езжай в детдом. Вдруг из-за меня вся твоя жизнь полетит в пизду. Из-за меня у кучи народа уже вся жизнь полетела в пизду. У моего брата, у всех моих друзей.
Полина сказала:
— Я не боюсь. Наоборот, круто, что моя жизнь будет интересной. Я не хочу, чтобы она была хорошей.
— Почему? Тебе надо жить хорошей жизнью. Я хочу, чтобы ты была счастливой.
— Ну, я, знаешь, думаю иногда, а если вдруг моя жизнь сложится счастливо, я же буду лежать и думать по ночам: а достаточно ли я все забыла? А в порядке ли я? А что если бы брат все еще был жив? А если бы папа был жив? А если моя жизнь будет несчастная, то это будет как бы правильно. Как бы типичный сюжет, и я ни о чем не буду у себя спрашивать.
Я хотел ей сказать, Господи, что она понятия не имеет, о чем говорит, что она живет в своем выдуманном мире да еще на форуме «Шизофрения и я», но потом я подумал: какого черта?
Я ведь жизнь положил на то, чтобы быть несчастным.
И кто я такой, чтобы ее останавливать?
Не она первая, не она последняя — мы все рождаемся, чтобы быть счастливыми, но потом все идет не так, и оказывается проще забросить себя, как дурацкий сад на даче, куда не ездишь, и дать себе зарасти, и даже кажется, что так будет не обидно, наоборот — как красиво.
Я сказал:
— Так любишь меня, что имя мое набьешь?
— А ты мое?
Я сказал:
— Но давай не имена, вдруг расстанемся. Набей «Шакал», а я набью...
— Шизофрения, — засмеялась Полина.
— Ну давай. Без проблем.
Так на ее белом от шрамов бедре появилась надпись «шакал» самым простым шрифтом, а у меня на животе, конечно, «шизофрения». Мы шутили, что мы вовсе не то, что написано на упаковке.
А вечером мы лежали, и Полина жаловалась, как жжется татуха, а я думал: надо же, чувствую себя счастливым снова. Это было очень странно, чувствовать себя счастливым от такой фигни.
Между мной и Полиной будто протянулась какая-то тоненькая ниточка, непохожая на тот канат, что натягивался между мной и Вадиком, легкая, очаровательная и почти невесомая.
Так сильно я прежде не влюблялся ни в кого.
Эта ниточка, Господи, и сейчас есть, хотя теперь один ее конец протянут в никуда.