А тогда, как же она умиляла меня. Она любит гадать на картах и рисовать грибочки, думал я, ну такой ребенок.
Она говорила:
— Мне нравится, когда ты лежишь такой глупый, с высунутым языком.
— Вообще-то это мое специальное лицо для секса.
Она любила смотреть сериальчики по ноуту и есть суши в бомжеролльных, когда хватало деньжат.
У нее, в конце концов, был паспорт, который она уже через год могла восстановить без каких-либо сложностей.
В отличие от нас, Полина существовала, и это мне в ней нравилось тоже.
Так-то, конечно, жили мы в тесноте, но все было лучше, чем ублюдская эта подвально-вокзальная яма, из которой мы выбрались. И все-таки мне то и дело хотелось съехать — очень уж ненадежно жить в чужой квартире, тем более я проебал паспорт Джека, который с трудом, но все-таки мог выдать за свой, а легально восстанавливать его было уже стремно.
Сулим, сын Расула, впрочем, сделал мне фальшивые доки на имя Джека, но правда всегда надежнее лжи, и даже полуправда — все равно надежнее лжи.
Полина говорила:
— Будет мне восемнадцать, будем снимать квартиру.
Я говорил:
— Мне тут хреново, понимаешь. Как будто тут призрак.
Хотя вот Вадика, кому призрак непосредственно должен был досаждать, это все мало волновало.
Маргинальное бытие затягивает, и назад уже не хочется, но и истинного удовлетворения в нем все равно никогда не найдешь. В конце концов, я уже с трудом отсчитывал дни до Полининого совершеннолетия, и наши семнадцать, по-моему, были самым сложным временем.
Очень много чего происходило, Господи, и в то же время я не знал, куда себя деть.
Меня тянуло начать какую-то новую жизнь, я чувствовал, что Сулим уже не так нуждается во мне, и скоро все перейдет на новые рельсы, а одновременно с тем в городе начались перебои с поставками героина. На самом деле, конечно, заслуга отважных борцов с наркомафией, я это даже уважаю. В виде побочного продукта — страдания наркоманов и их дилеров, но, по-моему, приемлемая плата за миллионы спасенных жизней.
На самом деле, редко какой наркоман и даже редко какой дилер может всерьез, искренне не одобрять борьбу с наркотиками. Как раз таки наркоши и торгаши видят всю эту тему с максимальной степенью детализации, видят отвратительные последствия, и сами, в минуты трезвости, боятся их.
Хоть раз, я уверен, у каждого наркомана возникало желание: пусть наркотиков просто не будет, ну, то есть, оппаньки — и их нигде нет. Ты, Господи, их уничтожил, уничтожил любой след их в твоем прекрасном мире.
И тогда, в этой сказочной вселенной, всякий бы вылечился — потому как бросить, перекумариться, это далеко не самое сложное. Это как раз легкая часть, весь ужас состоит в том, чтобы каждый день бороться с искушением. А если бы искушения не было — какой жизнью мы зажили бы тогда?
Поставлю все свои зубы на то, что так думал любой наркоман, любой алкоголик, любой курильщик: почему, Господи, я должен преодолевать все это каждый чертов день? Разве не может оно просто исчезнуть?
Потом развязка, и первым делом думаешь: какой я дебил, ничего лучше наркотиков нет на свете.
Эйфория употребления — и следом ты начинаешь сыпаться, мозгом, телом, самой душою.
И снова мечтаешь о том, чтобы ничего этого не было на свете.
В общем, колея, знакомая каждому, кто плотно употребляет, и более всех — героинщикам.
Я так думаю: если бы, Господи, даже не ты самолично в один день извел бы всю наркоту, следы ее и способы воспроизвести, а лишь очень-очень сильно, при помощи слуг твоих, ограничил возможности заработка таким, как я, и мое начальство, то большинство людей, на самом деле, излечились бы. Лишь самый отъявленный и конченный наркот, проебавший все остальное в своей жизни, отваживался бы искать и искать ширево, несмотря ни на что, а большинство людей, даже подсевших, все-таки выдержало бы борьбу с собой, не будь искушение всегда прямо у них под носом.
Ну да ладно, глупо резонерствовать, если сам торгуешь и сам употребляешь. Расскажу, пожалуй, парочку тревожных историй из того жуткого года.
Первым делом, конечно, телефон у меня страшно разрывался. Народ орал трубку, люди матерились, а потом снова начинали причитать, спрашивать, не осталось ли у меня запасов.
Я слышал чуваков, которых ломало, и видел чуваков, которых ломало. Но во всем этом прежде не было такого ужаса — они же знали, что сейчас достанут товар.
Тут же наслушался я совершенно безысходного скулежа.
— Нет, ты проверь, — говорили мне. — Ну должно же быть что-то.
— Должно быть что-то, — причитали мне. — Давай, пожалуйста, позвони.
— Товара в городе нет, — говорил я. — Жди, будь на связи.
— Не может не быть.