— Саша, — сказала Полина. — Ты — шакал.
Тусич собирался в Щелково, в неплохом таком домике, принадлежавшем родителям Полининой подружки. С тех пор, как я в последний раз катался за город, дома стали лучше и прочнее, и многие строили уже на века — с сортиром в доме и интернетом, и отоплением.
Полинину подружку звали Света, и родители ее явно жили на широкую ногу. Все было здорово обставлено, и даже сквозь угар алкашки и женских духов, дома чувствовался приятный запах дерева.
Света, высокая, грудастая блондинка, открыла нам сразу. Она уже пошатывалась на каблуках и явно была упоротая.
Про Свету я знал только то, что она наркоманит, и что у нее пограничное расстройство личности. Но больше мне ничего знать и не требовалось.
Вадик наклонился ко мне и прошептал:
— Какая вероятность, что она мне отсосет?
— У тебя же девушка есть, — сказал я.
— О-о-о, — сказала Света. — Ребятки, заходите.
Дома играла музыка, новогодние гирлянды, то ли до сих пор не снятые, то ли вновь по приколу повисшие на перилах, сверкали волшебными огнями. Народу было, наверное, человек семь, больше девчонок, и только пара пацанов на очень сложных щах.
Все они были далеко не из бедных семей, а оттого охотно делились всем: сигаретами, бухлом, амфетамином. Вадик сразу принялся за еду, он запивал пиццу хорошим пивом и не скучал.
Вообще-то пицца до прихода Вадика была довольно одинока — ее никто не ел, потому что все уже начали свистеть. Пошел уже полный расколбас: болтовня, обжималово, танцы.
Света сразу предложила свистнуть, и я, разумеется, согласился, но Полина отказалась.
— Не мое, — сказала она.
— Да, — сказал я. — Полиныч точно на измену сядет.
— А ты?
— О, я могу вынюхать дохуя, и все еще буду очаровашкой.
После того, как я занюхал, всякое смущение ушло, и меня даже перестали раздражать богатенькие девчонки и пацаны, обсуждавшие свое поступление в Плешку.
Я тоже как-то поступил в Плешку, но не в ту.
По-моему, так и я пошутил.
После долгой завязки мне хорошенько вдарило по шарам, во рту пересохло, а зубы скрипели сами с собой. Мы с Полиной уединились в ванной, сосались и трахались, потом я выходил занюхнуть, и все повторялось снова. К ночи вдруг меня снова потянуло общаться, и я вывалил почти всю историю своей жизни (исключая уж откровенно криминальные подробности). Моя история у народа заимела большую популярность.
Они же ничего об изнанке Москвы не знали, прожили всю-всю свою жизнь в довольстве и тепле, и потому откровения о том, как пережить зиму в подвале, приводили их в восторг.
Пошли обсуждения социальных проблем. А никто так много не говорит о социальных проблемах, как благополучные пиздюки из хороших районов. Один из парней, Левчик, отдал мне свои найковские кроссы, у нас был один размер ноги, и мы поменялись.
«Найк» на «Наек», короче.
Я чувствовал себя униженно, мне было ясно, что я у них что-то вроде зверушки из кунсткамеры, которая куда удобнее, когда она заспиртована. Но в обмен на душещипательные истории я получил порошок и фирмовые кроссовки, а для Вадика заказали еще одну пиццу.
— Он умственно отсталый? — спросила Светка.
— Да, — сказал я, расстроенно цокнув языком. — Родовая травма или типа того. Бедный мой брательник.
Я, конечно, умолчал о главных Вадиковых качествах — таких, например, как любовь ко внешне немотивированным убийствам, так что Вадику, как бедному существу, сумевшему проделать путь с социального дна до Щелково, по-моему, досталась ебля от милой рыжули.
Посреди ночи мы со Светкиным парнем Темычем пошли курить. Темыч был темноглазый, печального вида юноша с хорошими мозгами — он собирался стать математиком.
— Ну просто математиком, — говорил он. — Хочу заниматься наукой.
Мне это было глубоко непонятно — заниматься числами ради чисел, а не ради чего-то реального. Но у Темыча были богатые родители, и он вполне мог себе такое позволить.
Он мне показался слегка странноватым, хотя в целом Темыч все делал как все: болтал, свистел, выходил курить на балкон и вел вдохновленные разговоры о жизни.
Вот мы стояли на деревянном балконе, в куртках, и весенний ветер, с небольшим еще намеком на теплоту, шевелил волосы у меня на макушке.
Я сказал:
— Везет тебе, Темыч. Ну, вроде, с самого начала жизни упакован.
— Да, — сказал Темыч, потягивая сигаретку. — Мне иногда это так не нравится. Мне кажется, что люди меня ненавидят.
— Немного, — сказал я. — Иногда. Но, в основном, им похуй. Вот мой друган, он как-то сказал, что на таких, как ты, при социальных конфликтах будет направлен общественный э-э-э ресентимент.
— Не думал, что бомжи знают такие слова.