— Вот тебе и снобизм, — сказал я и засмеялся.
Вдруг Темыч схватил меня за рукав и сказал:
— А у тебя бывают моменты, когда тебе так скучно, что хочется умереть?
— Бля, — сказал я. — Все люди мира разговаривают со мной только о самоубийствах.
Темыч посмотрел на меня своими печальными глазами и повторил вопрос. Я ответил:
— Ну, бывают.
Я рассказал ему историю о Москве-реке, и Темыч задумчиво кивнул.
Он сказал:
— Это логично.
А потом, резко переключившись, Темыч принялся рассказывать мне что-то про цифры, но я мало понял и только в такт кивал, тусовался как бы под создаваемый им шум.
Утром мы вывались из дома, который больше не пах деревом, а только табаком и алкоголем. За пару часов наступила весна, которую не спутаешь с зимой, даже воздух оттаял, но Полина все равно мерзла в своей юбке, еще и оттого, что не выспалась. Вадик же, поев, напившись и удовлетворившись об рыжулю, спал потом почти всю ночь и был бодрый.
Мы шли к станции, все развезло, мои белые найкосы явно не были приспособлены к такому повороту событий.
Найкосы мне было жалко до слез — может, из-за амфовых отходов. На полпути к станции, вдруг Вадик сказал мне:
— Ты урод, ты надо мной смеешься, да?
Я остановился.
— Вадя, что такое?
— Я слышал, ты надо мной смеялся, чтобы им понравиться.
И он вмазал мне прежде, чем я успел сообразить, что вообще произошло. Я полетел в мягкую грязь.
— Бля, — сказал я. — И что тебе не нравится? Я делаю так, чтобы люди давали тебе пиццу.
Я поднялся и повернулся к нему спиной, спросил:
— Грязно?
— Грязно, — пробурчал Вадик.
— Не злись.
— Ты меня считаешь уродом.
— Ну, — сказал я. — Правда такова — ты урод.
Вадик снова замахнулся, но я отскочил в сторону.
— Правда также такова, что и я урод.
Полина наблюдала за нами и, кажется, забавлялась.
— Дружочек, мы же все уроды, и они уроды, и мы с тобой. А хороших людей в этом мире нет.
Вадик отступил.
Он сказал:
— Мама была хорошей.
Я промок от грязи, мне было противно, и теперь мне стало грустно. Мы пошли на станцию, и Полина расплакалась, пока мы ждали электричку.
— Такой Вадик иногда трогательный.
А со Светкой они хорошо поговорили — про панику в общественных местах, и про ощущение, что все люди их ненавидят.
— Ты всем так понравился, — сказала Полина.
— Еще поедем, — сказал я. — Блин, найкосы. Ну, может еще какие кроссы мне перепадут.
Безнадежно испачканные найкосы я отдал Сереге.
Нас и правда стали приглашать. Мне нравилось быть главным блюдом на вечеринке у благополучных девочек. Мне нравилось, что они считают меня исключительным, и что у них всегда есть порошок.
Кроме амфа бывал у них и меф, от которого я примирялся со своим ресентиментом, и любил их искренне, за щедрость и трогательность. Свистеть они начинали все чаще, и я уже мог предсказать, как именно все закончится для их компании: вождение под наркотой, проеб универа, дорогие рехабы.
Но я-то, думалось мне, уже упакован по всем страданиям этого мира. Могу свистеть и не париться о том, что запорю запоротую жизнь. Меня не пугали крошившиеся зубы, и перебои с сердцем, и припадки, и все вот это, что неизбежно случается, когда свистишь слишком часто.
Но одна вещь меня все-таки очень сильно испугала. Сейчас, Господи, я тебе расскажу.
Мы тогда поехали на тусу к Светке вдвоем с Полиной. Теперь ее родители, наоборот, уехали на дачу, а она зажигала у себя на квартире. Это было что-то около десятого празднования ее восемнадцатилетия Вдруг, когда мы были на полпути в центр, Светка отправила Полине странную смску: не приезжай, я не хочу сегодня встречаться.
В принципе, нормальная человеческая реакция — хочется побыть одной, да и заебало бесконечно справлять свой собственный день рожденья.
Но что-то Полину в смске насторожило.
Я сказал:
— Ну, давай заедем, проверим твою подружку.
Тем более, подумал я, порошок она, наверное, уже закупила.
Кроме нас приехали еще две девочки, Лера и Оля. Они были похожи, как сестрички и, может быть, ими даже являлись.
— Непонятно, — сказала Оля. — Она очень хотела потусоваться. Ей было одиноко.
Все мы подозревали худшее — что Светка опять решила покончить с собой. Пока девки звонили в дверь, я догадался дернуть ее, и она поддалась.
Запашок стоял тот еще — но совсем не плотский. Это был запах отбеливателя.
Квартира была дорогая, с отличным ремонтом и симпатичной, импортной мебелью (не из «Икеи», которая к тому времени уже стала попсой для среднего класса). Я в этой квартирке уже был, помнил ее милый, навязчиво-буржуазный уют.
Запах хлорки резко контрастировал с этим уютом хорошо устроенного гнездышка.