А сквозь запах хлорки слабо, но все-таки пробивался запах крови. Я сразу понял, к чему дело идет, вернулся, протер дверную ручку. Девки посмотрели на меня, как на сумасшедшего.
— Что? — сказал я. — Не трогайте тут ничего, пизда теперь.
Без меня они боялись идти в Светкину комнату. Честно говоря, я тоже боялся.
Порог мы так и не переступили. Пушистый ковер и паркет были залиты белесым, склизким отбеливателем. Светка валялась на кровати, тоже обильно политая, так что выглядела она (ну хотя бы отчасти) как какая-то порнозвезда.
Не знаю уж, сколько раз ее ударили ножом, но кровь осталась даже на стенах.
Я почему-то не думал, что такое случается с благополучными девочками (и мальчиками). Мне казалось, все эти истории — удел таких, как я.
Но Светка, которую родители облизывали с самого детства, лежала на кровати, раскинув руки и ноги, в одних только трусиках, и ее грудь представляла собою месиво из хлорки и крови. Олю (или Леру) затошнило, и она побежала в ванную.
Я сказал:
— Блин, ну история. Столько ярости.
И я сказал:
— Так, ладно, вызывайте ментов, но вы меня тут не видели, а то все на меня повесят, сто пудов.
Девчонки закивали. Я взял Полину и потянул ее за руку.
— Пошли, Полина, мы не можем себе позволить заниматься расследованиями.
Полину трясло, она шла, шатаясь, и, в конце концов, ее стошнило в урну недалеко от станции метро.
— Ну она же нам только что писала!
— Это не она, — сказал я. Мне тоже было так себе: хлорка, кровь, развороченное мясо.
Все это напоминало мне и о маме и о Джеке. Я держал Полине волосы, пока ее тошнило в урну, и она почти сразу начала плакать. Какая-то бабка сказала, что мы наркоманы. Она была права по сути, но не по факту.
— Не надо было, — сказала Полина. — Встречаться с ней в реале. Ненавижу убийства.
— Я тоже.
Мы переглянулись и дико засмеялись, Полина вытерла глаза, а потом рот.
Что там в итоге вышло, мы узнали от общих знакомых. Темыч досвистелся и зарезал Светку из ревности. Ревность, вроде как, была беспочвенной — чисто от порошка. Вот такое тоже бывает: пацан мог стать математиком, заниматься цифрами ради цифр, но приревновал свою нездоровую девушку, которая могла не знаю уж кем стать, но хотя бы стать счастливой.
Короче говоря, одного посадили, другая в могиле, а все потому, что они снюхали невъебенно много порошка, и один слетел с катушек, а другая начала его хуесосить, тоже не без влияния амфа, вестимо.
Компания та сама по себе как-то распалась — никому не хотелось ходить по костям. Пару раз еще они собирались, но уже без нас с Полиной, и всякий раз у них было отчетливое ощущение «чьего-то присутствия».
Может, и это из-за порошка.
Через какое-то время Полина сказала мне:
— Свету убили в начале лета. А она же хотела умереть летом.
Жара к тому времени уже совсем разгорелась, и я сказал:
— Я тоже хочу умереть летом.
— Не шути так, — сказала Полина. — Людей вокруг меня постоянно убивают.
— Ага, — сказал я. — Знакомая фигня.
— Может, мы с тобой прокляты?
— Склоняюсь к этому.
В середине лета появилась в моей жизни еще одна покойница. Серегу я все-таки выпнул к родителям, но он вскоре вернулся. Сказал, что ему рады, и даже подкинули денег, но дома его никогда не понимали, поэтому жить он там не будет. Вот так, Господи, бодливой корове ты рога не даешь, а та корова, что не представляет, как ими пользоваться, рогами наделена с избытком. Я имею в виду: ну зачем ему родители, раз он живет с какими-то бомжами и коллекционирует кости?
Еще Серега сказал, что его больная сестра умерла, и родители попросили его съездить на кладбище. Серега не хотел ехать туда один, и в итоге пришлось отправиться всей кодлой.
Сестру Сереги похоронили на Хованском кладбище, что под Москвой. Мы долго тряслись в маршрутке, купили выпить и закусить, помянуть девочку.
С фотокарточки смотрела на нас милая, совсем еще молодая, чуть похожая на Серегу девчонка с высоким хвостиком и круглыми совиными глазами. Может, благодаря мастерству фотографа, а, может, потому что внешность обманчива, вовсе не было понятно, что она дурочка.
Серега расплакался, разнюнился и сел на землю перед калиткой.
— Ну-ну, братан, ну-ну.
— Я ее все время обижал в детстве, — сказал он. — Потому что она была глупая, и не сказала бы.
— Ну зато ты потом уехал и избавил ее от своего общества!
— Саша! — вздохнул Гоша. — Сережа, пожалуйста, не плачь. Я думаю, она очень тебя любила.
— Умственно отсталые привязчивые, — сказала Полина. — Я это поняла, когда в дурке лежала.
Так мы постояли, поглазели на Сережину сестричку (звали ее Ирочкой), а потом пошли пошароебиться по кладбищу, раз уж приехали. Помню, светило солнце, день был очень хороший, не жаркий и не холодный, чудный такой летний денек.