Мы как-то случайно, без плана, без ожиданий, вышли к погосту невостребованных.
Там не было имен, не было фотографий и красивых памятников, только таблички с разнообразными, длинными номерами.
Не имя, а рядок убористых цифр.
И, конечно, никаких цветов.
Поле с табличками (не поворачивался язык назвать это все могилами) было обширным. Я знал, что где-то здесь захоронены и мои знакомые, уж наверняка — вокзальные бомжи, беспризорники.
Впрочем, многие из них не имеют даже таблички, как, к примеру, Джек. Хованское кладбище, сектор невостребованных — еще не самый худший из вариантов.
Но все-таки никаких цветов, только деревянные палки, черные таблички и белые цифры, и ничего больше.
Вот, пришел Судный День, Господи, и что ты сделаешь? Ты позовешь их по именам, даже если они не помнят своих имен? Ты пожалеешь их сильнее, чем прочих?
Мы стояли на краю кладбища и глядели в эту бездну, которой оно обрывалось. Без имен, без фамилий, без цветов — пустота убористых циферок. Ну и одна только буковка: «м» или «ж», как на дверях общественных уборных. Это и остается: женщина или мужчина, как в роддоме, когда у ребенка еще нет имени, и это просто чья-то девочка или чей-то мальчик.
И никого нет, совсем пусто, одни эти холмики без травы, без цветов, без всего. Такая тишина, и даже птицы молчат.
Один уголочек абсолютного небытия.
Я поглядел на своих друзей и понял, что все мы, и мой злой брат Вадик, и странная девочка Полина, и добрый умник Гоша, и безумец Серега, думаем об одном и том же.
О том, что таким будет финал нашего пути — не точно, с некоторой вероятностью, конечно, но с куда большей, чем у большинства обычных людей.
Безымянный холмик рыжей земли и табличка с номером.
У нас еще оставалась алкашка.
— Ну, — сказал я. — Помянем. Наверняка тут есть кого помянуть.
Никаких слез, никаких разговоров.
Я испытал великую нежность к тем, кто лежит здесь — похожим на меня и попавшим сюда случайно. Где те, кто их любили?
А в том, что их любили я не сомневался.
Всякого на Земле хоть когда-нибудь да любит. Ну, почти всякого.
И потому кладбище невостребованных — самое страшное место в мире, это место, где нет никакой любви. Две стихии сталкиваются — любовь и смерть, а тут никакой любви нет, смерть победила жизнь.
Что-то в этом стиле я и сказал, и Гоша со мной согласился. Даже он пригубил алкашки из жестяной банки — помянуть тех, о ком уже никто ничего не знал.
До чего мне стало тоскливо.
Потом мы пошли обратно, и встречали разных людей, бабулек всяких, семейства, одиноких печальных женщин и одиноких печальных мужчин.
Двое парней разговаривали о том, что они пойдут завтра на футбол.
Какая-то женщина тайком курила.
Жизнь, в общем и целом, возвращалась, смерть активно смешивалась с любовью.
Я сказал:
— Вадя, если я умру первый — похорони меня.
— А, — сказал Вадик. — Я уже в тюрьме, наверное буду.
Он помолчал, а потом добавил:
— Меня можешь не хоронить. Зарой просто где-нибудь и все. Я же знаю, что ты меня любишь.
Очень меня это тронуло.
Гоша сказал:
— Зарыть — это уже, отчасти, похоронить.
А солнце село, и мы пошли ждать маршрутку.
Вернулся в Москву героин, и в конце года я на него сел. Как все произошло? Да довольно просто, хотя, когда я трясся в маршрутке после того, как увидел сектор невостребованных, мне было очевидно и ясно, что теперь-то я уже таких тупых ошибок не допущу.
Но мы вернулись домой и сели смотреть «Гарри Поттера», и потихоньку забыли о том, что это все огромный, не помещающийся в глотке ужас.
Ну, кроме, может, Гоши — он-то занимался своими документами, просто это оказалось делом небыстрым.
Он все говорил:
— Закончу школу, потом поступлю в институт. Все можно изменить на любом этапе пути. Это здорово. Это очень здорово.
На Полину сектор невостребованных тоже повлиял. Она сказала мне ночью:
— Знаешь, я не думаю, что для них это важно. По-моему, это производит ужасное впечатление только потому, что мы представляем себя там живыми. Живыми, которым обидно.
Очень мудро, на самом деле.
— Или их родственниками, — сказал я. — Как если бы мою маму не нашли. А я даже не спросил у Сонечки, где ее похоронили. Представляешь? Я постоянно о ней вспоминаю и не спросил. Знаешь, надо нам что-то менять.
— Да, — сказала Полина. — Надо что-то менять. Начну вести дневник.
— Круто.
— Люди будут помнить меня. Или не будут, но все равно вести дневник — это приятно. Буду там описывать свои фобии и свои расстройства пищевого поведения.
— У тебя есть расстройства пищевого поведения?