— Из нарушенного мозга, — сказал Гоша. — Или же из ответа здорового мозга на невыносимые условия среды.
Мстислав сказал:
— Только вот, когда умирать будешь, медведь, захочется тебе встретиться с людьми, которых любишь. Все равно все одно и то же представляют. Никто не представляет, что будет абсолютная чернота.
— Представления эти, главным образом, способ самоуспокоения. Но в твердом состоянии духа следует признавать очевидное.
— Так в твердом состоянии духа любой может признать что угодно, — сказал Мстислав. — Ему же все равно.
— Поддерживаю предыдущего оратора, — сказал я.
— В Элевсинские мистерии, — сказал вдруг Гоша. — Не посвящали ни убийц, ни тех, кто плохо говорил по-гречески.
— Ну все, Вадя, нам пиздец.
— Да, — сказал Вадик. — Я и то и другое.
Гоша сказал:
— А ведь Элевсинские мистерии были, по-видимому, доступом к относительно приятной загробной жизни. Они были связаны с зерном, с плодородием, а плодородие всегда связано с возрождением, выходом из смерти.
— Стоп, — сказал я. — А всех убийц не посвящали разве? Или только тех, кто как бы незаконно людей убивал.
— Не вдавался в подробности, — сказал Гоша. — Но, думаю, дефиниция убийства подразумевалась такая: убийство из корысти, из честолюбия или вовсе без причины.
— Значит, если убил чувака за дело, то вроде как можно.
Гоша сказал:
— Таково мое предположение. У древних было несколько иное представление о правомерности убийства. Но, может, я не прав, и имелось в виду, что никакой вообще убийца не может претендовать на возрождение.
Царевна Кристина сказала:
— Но это неправильно. Есть прекрасные мотивы для того, чтобы убивать.
— Какие же? — спросил Гоша.
— Защита близких, наказание злодеев.
Гоша сказал:
— Вынужден с вами не согласиться. В качестве палача я множество раз убивал злодеев, и я все еще не чувствую, что это правильно.
— Но это были не злодеи, — сказала царевна Кристина. — Вы убивали хороших людей. Потому что злодеи это вы.
Я задумчиво кивнул: хорошо вышло.
— Ага, — сказал я. — Значит, все зависит от точки зрения.
Царевна Кристина помолчала, а потом все-таки сказала:
— Все зависит от того, какой точки зрения придерживается Бог.
— А какой точки зрения он придерживается? — спросил Серега. — Мне чрезвычайно это интересно.
— Зависит от точки зрения того, кто его придумал, — сказал Гоша.
Тут снова пришел в себя питерский солевой наркоман Евгений. Я с ужасом подумал, что скоро придет моя очередь его нести.
— Бог, — сказал питерский солевой наркоман Евгений. — На стороне тех, кому больно. Это единственный правильный Бог. Не помню, где я слышал или читал эту историю: когда одного раввина спросили, где был Бог евреев в тот момент, когда еврейские дети горели в печах, раввин ответил: горел вместе с ними.
— Странно, это ведь очень христианский ответ, — сказала царевна Кристина.
— Но есть вопрос, — сказал я. — Зачем тогда нужен такой Бог? Я бы хотел, чтобы он вытащил меня из печи, а не горел вместе со мной. Ну, будь я еврейским ребенком во времена Холокоста, я бы хотел жить, так?
Царевна Кристина покачала головой.
— Вы не понимаете, — сказала она. — Бог — это данность.
— Данность человеческого сознания, — сказал Гоша.
Тут среди ветвей наметился просвет.
— Надо же, — сказал я. — Нахуй деревья, пошли-ка на открытое пространство. Задолбало шататься по лесу.
— Не совсем по пути, но, может, хотя бы просто глянем, что там, — сказал Гоша. — В конце концов, это удобное место для привала.
Мы вышли на опушку, где было пусто и чуть возвышенно, и только подвесные качели болтались под одиноким деревом, да несколько скамеек из располовиненных, замерзших покрышек. Мстислав уселся на качели.
— Качай меня, медведь, — сказал он. — Раз ты говоришь, что я скоро умру, так давай качай. Тебе же стыдно.
Гоша покорно принялся тянуть и толкать веревки, на которых висели качели. Мне тоже, честно говоря, немного хотелось покачаться. По-змеиному длинный Мстислав поджимал под себя ноги, сидел неловко и неудобно, и всех это забавляло.
— Царевна Кристина, а вас покачать?
— Вчера вы справились, — сказала царевна Кристина. Я аж поперхнулся. Пришлось глядеть в сторону, где лежал на своих носилках оставленный питерский солевой наркоман Евгений. Он смотрел куда-то вдаль, и лицо его выглядело крайне мудрым.
— Эй, — сказал я. — Хочешь глянуть с холма вниз?
— Да, — сказал мне питерский солевой наркоман Евгений. — Не мне отказываться от таких привилегий.