Я потащил носилки, за которые он держался, и мы присели на вершине. Снизу открывался вид на заброшенную деревню.
— Безысходно, — сказал питерский солевой наркоман Евгений. — Но как красиво.
— Согласен, — сказал я. — Будешь курить?
— И откуда у вас столько сигарет?
— Как-то нашли целый ящик.
— А что будете делать, когда сигареты закончатся?
— Сядем и все вместе заплачем.
Питерский солевой наркоман Евгений засмеялся.
— Ладно, — сказал он. — Это тоже выход.
Вдруг мы заметили в маленькой, словно игрушечной, деревеньке движение. Кто-то вышел колоть дрова.
— Охренеть, — сказал я.
— Да, очень примечательно, — согласился питерский солевой наркоман Евгений.
— Эй, Гоша! Там, внизу, живой человек! Уж по крайней мере один!
— Тогда приготовь винтовку.
— Он просто дрова колет! Прямо вот дрова колет! Как настоящий живой чувак!
Решено было спуститься и проверить, кто живет в заброшенной деревне. Гоша осторожничал, искал обходные пути, а я думал: да ладно, вот, мы питерского солевого наркомана Евгения нашли — он против нас воевал, а мы его приютили, и даже перевязываем иногда.
Все давно должны были уже умереть, и можно больше не ссориться.
Ты же сам этого хотел.
Мы все-таки спустились вниз. Теперь над какими-то домами взвился дымок из труб, мы видели в окнах людей, и продолжал рубить дрова мужик.
Надо же, подумал я, реальные живые люди.
Как я по ним соскучился.
Но, когда мы подошли ближе, оказалось, что все не так приятно и просто. Мужик, коловший дрова, действительно делал все правильно, брал, короче, бревно, ставил на пенек, замахивался, ударял, и две половинки отлетали в разные стороны.
Но живой он не был.
Половина его головы была снесена выстрелом.
Мужик был холодный, как снег, и ни на что не обращал внимания, хотя Серега осмелел настолько, что похлопал его по залитой кровью щеке.
— Да уж, — сказал Мстислав. — Уже и мертвым быть мертвыми надоело.
— Возможно, это значит, что мы близки к Воскресенску, — сказал Гоша.
Мужик с половиной головы производил печальное впечатление. Но он рубил свои дрова и периодически их складывал.
Мстислав назвал это «больной деревней». Мы пошли по больной деревне, и оказалось, что народу тут прилично, но только мертвые они все. Впрочем, это не мешало им заниматься своими делами. Бабы со странгуляционными петлями на шеях, мужики с пулевыми ранениями, все они делали дела. Бабы готовили еду и стирали, мужики полки приколачивали, выносили старые вещи по двор, дрова рубили.
Обычная человеческая жизнь, вообще ничего особенного.
— Мы можем здесь заночевать? — спросил я. — Найдем пустой дом и переночуем.
— А вдруг они ночью озлобятся? — спросил Мстислав. — Об этом ты не подумал.
— Непохоже, чтобы они озлобились. Нормальные люди. Как все, только мертвые.
Мы зашли в какой-то дом, укрыться от ветра. Там тетка жарила картошку, не знаю, от чего она умерла, но в уголках рта у нее засохла кровь. Бледные синие дети рисовали бессмысленные картинки. Окровавленный чувак с виду вполне осмысленно менял плафоны на люстре.
— А зачем им это? — спросил я у Мстислава.
— Наверное, готовятся, — сказал Мстислав. — К Суду Божьему. Бог зайдет, а у тебя люстра нечищеная.
— Логично, — сказал я.
— Или, тем более, уродливая.
Мы сели на диван, но никто из членов мертвой семьи не обратил на нас внимания. Женщина поставила картошку на стол и пошла мыть плиту, дети закончили рисовать и принялись играть в прятки, мужик стал разбирать антресоли.
— А они едят? — спросил я.
— Даже не думай, — сказал Гоша.
— Они выглядят нормально, — сказал Вадик.
— Как ты, — сказал я. — Тупые глаза и много крови.
— Ну и соседство, — сказал питерский солевой наркоман Евгений. — Но, хотя бы, тепло.
И правда, в печке горел несмелый огонь, было тепло и даже душновато. Едва уловимо пахло разложением, в миллион раз слабее, чем оно должно было быть. Мужик собрал скопившийся мусор в темный мешок и пошел его выкидывать, баба принялась тереть столешницу тряпкой, зажатой в синих руках.
— А курить тут можно? — спросил я.
— Нет, — сказал Гоша. — Они ведь чистоту тут наводят.
— Хозяйка осерчает, — сказал Мстислав.
Единственный, кто привлек внимание детей, был детеныш ангела. Он звенел над нами, и дети иногда смотрели на него, задумчиво, будто он что-то им рассказывал, а потом протягивали маленькие холодные руки и трогали его глаза.
Я сказал:
— Мой питомец нашел с ними общий язык.
— Мне послышалось «мертвый язык», — сказал Вадик. — Ангелы говорят на латыни.
— И на древнегреческом.
Пока дети гладили нашего ангела, мы сидели на диване, вытянув ноги.