На людей она смотрела задумчиво и даже как-то сквозь них, на улицу выходить окончательно отказалась, и ее трясло, как сучку, когда соседи ходили за стеной.
Сначала мне все это казалось обычной Полининой придурью.
Я сказал:
— Понимаю, ты не хочешь. Но надо как-то поднапрячься, милая. Получишь документы, снимем квартиру, пойдешь работать, деньги будут водиться.
Полина говорила, что деньги ей не нужны, ведь произошел конец света, и все люди умерли.
— Ну почему же тогда, — отвечал ей я. — Эти все умершие люди продолжают ходить на работу.
— А по привычке, — сказала Полина.
Короче, полная фигня начала твориться.
Она выглядывала в окно и говорила:
— Живые трупы ходят.
И пела:
— Видишь движущиеся трупы коченеть продолжают, кружась!
И песню эту слушала по кругу.
Я сказал как-то:
— Ну даже если умерли они, нам-то какая разница. Нам нужна квартира, нормальная квартира. Тебе нужны доки — иди, чтоб вернули твой паспорт или новый тебе дали.
— Ты только и говоришь, что о паспорте, — сказала она. — Паспорт, паспорт, паспорт. Если тебе так хочется паспорт — вот пойди его и получи. Или пользуйся своей липой!
— Ага, конечно, легко сказать. Ты-то ни в какой хуйне не замешана. Не хочу, чтоб менты под меня копали.
— А я не хочу, чтобы мертвые люди заполняли документы. Чтобы мертвые люди смотрели на меня мертвыми глазами. Фу! Гадость! Гадость! Гадость!
Я думал, что сейчас не удержусь и врежу ей, но, подышав, успокоился.
— Не визжи, — сказал я. — Ты комедию ломаешь, потому что паспорт не хочешь получать?
Она расплакалась.
— Да как ты не видишь?
Я все никак не мог поверить, что она вот это серьезно говорит. Ну, то есть, это не могло уместиться у меня в голове. Это как все те всратые истории про психозы, когда человек думает: почему моя рука на самом деле — не моя рука.
Да почему? Как ты до этого додумался вообще, гений?
И всегда мне казалось, что где-то она играет, и переигрывает даже.
Что где-то она просто чего-то не хочет.
А она, в какой-то момент, начала спать с ножом.
— Зачем ты это? — спросил я, вспомнив, как она, на измене, кидалась на меня по ночам, когда запарилась из-за родственников.
— Но вдруг придут мертвые.
— Да, — сказал Вадик. — Это я понимаю. Пускай себе спит с ножом.
— Ты стебешься что ли?
— Нет, — ответили они в один голос.
Я сказал, что слишком много ебанутых для одного меня и ушел гулять. Мне было совершенно непонятно, почему она такая. Я вызвонил Серегу, кстати тоже ебанутого, и мы встретились у его дома. Помню, сидели на качелях и пили пиво.
Серега сказал:
— Знаешь, человек может иногда на самом деле думать то, что ты себе даже не представляешь.
— Да она не может, — сказал я. — Она же видит, что все вокруг живы.
— Она видит, но как бы не так об этом думает. Она видит то же, что и ты, но для нее это по-другому. Это очень сложно объяснить. Я тебе не смогу это объяснить, потому что ты здоров. Ну, относительно. Я имею в виду в этом смысле.
Мы замолчали. Потом я сказал:
— Рад, что у тебя с родителями стало ровно.
— Да, — сказал Серега задумчиво. — Оказывается, они скучали.
— А искали тебя?
— Ну, немножко. У них же была Ирочка. С ней много проблем.
Мы еще покачались на качелях.
— Знаешь, — сказал Серега. — Скоро только у вас с Вадиком не будет паспорта.
— Полина считает, что я помешан на паспорте.
— Как мужчины помешаны на женщинах, а женщины — на мужчинах.
— Слушай, а можно ей как-то помочь?
— Ну, — сказал Серега. — Таблетки ей давать, наверное. А, может, само пройдет. У меня было что-то похожее. Само прошло.
— А что у тебя было?
— Ты не хочешь знать.
— И правда, — согласился я. — Не хочу.
— Представь себе бешенство.
— А?
— Помнишь, ты боялся бешенства?
— Я не боялся.
— Когда мы увидели лису, ты испугался.
— А ты нет?
— Мне было интересно, когда она умрет.
Серега отпил пива, поморщился.
— В общем, когда ты бешеный, твой мозг разрушается. Чем дальше, тем больше он разрушается. Ты начинаешь забывать, кто рядом с тобой, и зачем. Зачем эти доктора? Кто такие доктора? Кто эти люди? Мозг как бы сворачивает твою жизнь, да? И тебе все время больно, и хочется пить, ты так напуган и никого не знаешь.
Мне стало неприятно. Я притормозил качели, подняв подошвами пыль.
— Вот, — сказал Серега. — Здесь все чужие, и тебе очень страшно. И болит голова. Обеспокоенные лица только больше пугают. Ты напуган и сбит с толку, и очень-очень одинок.
— Ладно, звучит неприятно, — сказал я.
— Я думаю, у Полины похожее чувство.
— Ну да, она плаксивая и какая-то тревожная, — сказал я.
— Ей кажется, что ты не видишь главного. И она очень напугана.