Я не ожидал от Сереги такого глубокого понимания процессов, происходивших внутри головы моей милой Полины.
— Если бы я умирал, — продолжил Серега. — Я хотел бы это испытать. Если я заболею неизлечимой болезнью, я заражу себя бешенством. Я хочу узнать, как все разрушается.
— Меня тошнит.
— Ты думаешь, что мир вращается вокруг тебя, и тебе некомфортно оттого, что никакого «тебя» может не быть.
— Все так.
— Мне — нет.
— Так что делать с Полиной?
— Покажи ей, что она не одна, — сказал Серега. — Что ты ее любишь. Что ты ее понимаешь.
— В смысле, соглашаться с ее бредятиной?
— Ну, во всяком случае отрицать бесполезно.
Вот, в общем, и я поехал домой, к Полине. После всех этих стремных сравнений с бешенством мне стало ее дико жалко. Я много работал, и она сидела одна или, еще хуже, с Вадиком.
Вадик всю свою жизнь выглядел, в конце концов, как мертвая версия меня.
Кроме всего прочего меня обуяла паранойя. Я подумал: так, а что если она там уже зарезала Вадика, и сидит кровь из руки в руку переливает. Ебнутая же.
Но все было нормально: Вадик смотрел «Наруто», а Полина сидела за ноутом и грызла ногти.
Как только я зашел, она посмотрела на меня большими глазами. Она сказала:
— Саша, мне нужна помощь.
Я сказал:
— Знаю.
— Люди меня пугают.
— Ага. Меня тоже.
— Мне кажется, они скользкие и холодные. И я не знаю, что взбредет им в голову.
— Понимаю тебя.
— Я просто хочу сидеть дома.
— Значит, будешь сидеть дома.
— А я? — спросил Вадик.
— И ты, — сказал я. — Ты же тоже ебантяй. Давай, Полин, кончай в интернете сидеть. Давай поглядим мультики. Там все люди нарисованные. Это ж круто.
Она отставила ноут, нелепо, переминаясь с ноги на ногу, встала на диване. Я стащил ее вниз, усадил между мной и Вадиком, в тепло.
— Смотри «Наруто», — сказал я. — Чай хочешь?
Она прижалась ко мне и спросила:
— Ты не сдашь меня в дурдом?
— Нет, — сказал я. — Это невыгодно.
— Только поэтому?
— Еще потому, что я буду скучать.
Она сказала:
— Я не притворяюсь. Просто мне страшно.
И в самом деле, было в ней какое-то ощущение ломкости, нежной, хрустальной, ласковой хрупкости. Она прижалась ко мне и уткнулась холодным носом мне в щеку.
Она спросила:
— Ты меня еще любишь?
— Ну, — сказал я. — Ясен хуй, что я тебя люблю.
И она расплакалась, и плакала долго-долго, от страха, который я не мог понять, и который казался мне какой-то такой совершеннейшей фигней. Но я понимал, зато, что ей больно.
И в этом, Господи, я был не так уж плох.
Я сказал:
— Я же рядом, значит ничего страшного не случится.
Она весь вечер поливала меня слезами, а на следующий день я поехал в аптеку, где мы покупали «Трамадол» и «Лирику» без рецепта, и купил Полине галик.
Я просто не знал, что еще может помочь, но шутки про галик-то все слышали, я уверен, Господи, что их слышал даже ты.
От галика Полина стала вялая и тяжелая, немножко растолстела (что пошло ей на пользу), но зато перестала плакать и даже, потихоньку, принялась выходить на улицу.
А потом она сказала мне, что беременна.
Я сначала думал, что это какой-то ее новый заеб, но она кинула мне в лицо тест с двумя полосками.
— Ладно, ладно, — сказал я. — Ты только не чуди.
— Что делать? — спросила она меня, и я пожал плечами.
— Ну получать доки и аборт.
— А если не успею?
Короче, все стало мутно. Полинка только было начала поправляться, а тут опять с ветерком полетела вниз. Мы с ней правда пошли подавать на возврат паспорта, потому что, по сути, сделать ей ничего не могли — сбежала из распределителя, но теперь-то ей восемнадцать. Паспорт ей обязаны были вернуть — он, конечно, сохранился, и, кстати, его вернули довольно быстро. Заняло это неделю или около того, но, пока шла эта мучительная неделя, Полина вся извелась, снова перестала пить таблетки, опять сильно похудела.
— Это ужасное чувство, — говорила она. — Я прямо ощущаю, что он меня ест.
— Да ты себя накручиваешь.
— Нет, — упрямо повторяла она. — Он меня ест.
По-моему, дичайше стремно. Но, в то же время, ей было мучительно жалко этого, который ее ел. Она сказала:
— А через девятнадцать лет я буду думать, что ему, типа, было бы восемнадцать, как мне сейчас.
— Да ты забудешь. Слушай, да ничего-то там существенного и нет.
— А твоя мама делала аборты?
Я задумался. Мама много лет жила с разными прикольными мужиками, вот от Игоря хорошо бы ей было родить — жутко хороший человек Игорь, и человечек от него получился бы славный. Но я как-то слышал ее разговор с Сонечкой на тему того, что у нее в родах, тяжелых для всех троих участников, что-то там повредилось.
Перед мамой, в общем, выбора после нас никакого и не стояло. Но я сказал: