— Разумеется. Сделала штук шесть. Обычная практика. А бабка сделала типа двенадцать.
Полина сказала:
— Я чувствовала себя такой невинной, а теперь у меня ощущение, как будто я, ну, старая и уродливая.
— Ты охуенно красивая, просто тебе пора шпарить таблетки.
Ну и все в таком духе. Я не понимал ее, не понимал, почему это вообще важно. Какие-то сложные женские штучки, плюс Полинина природная склонность воображать себе не пойми что.
Но была и еще одна вещь, в которой, Господи, я должен тебе признаться, раз мы говорим с тобой откровенно.
Я ощущал свою власть над ней, и с каждым разом власти этой все прибавлялось. Полина ненавидела себя, и я мог сделать ей больно, я знал, что сделаю это, и она не уйдет. Она начала терять связь с реальностью, а я стоял на ногах, если не крепко, то крепче нее. Она была беременна, и все время плакала, и я знал, что она, в конце концов, все сделает, как я скажу. Мне нравилось, что я делаю ей больно, я этого хотел.
Вадик, как ты понимаешь, тоже не святой, но, если ты спросишь меня, кто из нас более злой, я засомневаюсь.
Ну да, Вадику случалось убивать людей (для его возраста он, на самом деле, убил довольно много людей).
Но все-таки Вадик честнее, и в мелочах он вовсе не садист. А я хорошо чувствую, когда люди от меня зависят, и пользуюсь этим всегда, даже не для дела, а для красоты. Люди, которым больно, красивые, в этом Полина была права: они меня возбуждают и смешат.
Что касается меня, я ужасно уродлив внутри, и иногда смотреть на себя без содрогания не могу, но боль, периодами, тоже помогает.
Мне нравилось, что Полина расхаживает иногда по комнате, и места не может себе найти, и я думал: а могу ли я сделать так, чтобы ей было еще больнее?
Я этим не горжусь, но если раздеваться, то не догола, а сняв с себя кожу.
Я, в принципе, ей об этом сказал. Я сказал:
— Мне иногда хочется, чтобы ты его родила, и чтобы мы втроем ужасно мучились. Может, я бы начал тебя бить.
— А почему ты такой жестокий? — спросила Полина.
— Чтобы ты точно его выскоблила. Не хочу, чтобы ты проебала свою жизнь из-за меня.
— Ну, — сказала она. — А если так подумать, разве я не проебала уже?
— Гоша говорит, что нет.
— Гоша вообще много болтает.
И в то же время, Господи, было мне ее и безумно жалко, не как свою (как свою я хотел ее мучить), а как чужую. Мне хотелось обнять ее и утешить, но была в этом какая-то двойственность — я обнимал ее, целовал в дикую голову, гладил, но все это вроде как к чужой, запутавшейся, потерянной девочке — никогда не моей.
И мы лежали вместе очень долго и целовались, и она говорила иногда, что я кажусь ей странным и даже чужим.
Я говорил, что люблю ее, и что все будет хорошо, как будто мы не увидимся с ней больше.
Я холоден, Господи, как лед, и всякий раз, когда я вдруг горяч, то это лишь потому, что люди встречаются мне случайно, на короткое, нежное время, и не остаются в моей власти. Сложно сказать, почему так.
Может, из-за того, что люди в моей жизни, действительно, не остаются надолго, и я боюсь к ним привязываться.
Может, потому что полжизни мне приходилось людьми пользоваться, а делать это можно только, если максимально от них, на самом деле, отстраниться.
Короче, был ведь когда-то мальчик Саша, он играл с братом в игру про дружбу шакала и кабана, и ко всем, кто ему встречался, относился с восторгом и нежностью, и готов был впустить людей в свое сердце.
Ну и так далее, и тому подобная фигота сопливая, сам понимаешь.
На самом деле, конечно, виновата не сучья жизнь — у Гоши жизнь не менее, а может и более сучья (ведь я-то не знаю значительной части его биографии), а он все еще человечный и добрый, и верит в то, что люди в самом деле этого заслуживают.
А мы с Вадиком такие: блин, люди — хуи на блюде.
Они хороши только, если уметь их готовить.
Если употреблять их как наркотики.
Если ими питаться.
Если развлекаться с ними по-всякому.
А человек, между прочим, не средство, а цель — ну или что там придумал этот умный немецкий девственник, родившийся в Калининграде.
По-моему, Полина любила нашего ребенка. Поэтому она перестала пить таблетки, поэтому она перестала себя резать, поэтому мало курила. И, может, она до последнего момента надеялась, что сможет его оставить.
Ты, кстати говоря, дал мне в этой жизни два шанса познакомиться с совершенно новым человеком, и оба я слил в унитаз бездарнейшим образом. Ну, это мне вообще свойственно.
Ладно, харе ныть. В общем, Полина аборт все-таки сделала. И потом, после наркоза, когда я ее забирал, была она вся прозрачная и звонкая, и совсем ничего не слышала.
А я как раз именно в тот момент говорил ей слова, которых ни говорил ни до, ни после.