Теперь я ответ знаю — хуй имеется в виду, как и всегда.
Наконец, я подошел к ним так близко, что они перестали быть одинаковыми рыжими псинами. Появилось уже в каждой псине нечто свое собственное, отличавшее их друг от друга: у одного пса порвано было ухо, у другого гноился глаз, третий как-то умудрился наесть себе жирную морду, у четвертого мозоли были на лапах, черные и здоровенные, у пятого были белые брови. Короче говоря, все рыжие собаки, но все разные.
Я сказал:
— Какие вы неодинаковые. А вот мы с Вадиком совершенно одинаковые. Но для вас, наверное, все люди похожи, да? Я слышал, собака только нюхает все, а зрение у нее плохое.
Почему-то они на меня не кидались, отступать тоже не хотели, но не рычали, не скалились и, кажется, чуть расслабились. Я чувствовал себя великим укротителем, вместо рыжих собак представлялись мне большие рыжие тигры в сияющих влажной зеленью джунглях.
Мне казалось, что все уже практически было под моим контролем — пиздеть ведь не мешки ворочать, я это мог продолжать сколько угодно долго, вести их до воздушного моста и дальше, хоть до самого школьного порога. Я дрессировщик тигров, я заклинатель кобр, я болтаю, я смеюсь, я шучу, и они меня не тронут.
Вот в этот-то момент Вадик, стоявший ровно за мной, рванулся вперед и ударил самого большого пса неизвестно откуда взявшейся рыжей бутылкой из-под "Балтики".
Жирный пес заскулил, когда бутылка с глухим хрустом встретилась с его носом. Он дал деру, а вместе с ним и остальные псы, и мне стало их просто пиздец как мучительно жалко.
Потому что они ведь не виноваты в том, что они такие: блохастые, злые и голодные, заразные, грязные, и их никто не любит.
Пес бежал, и на грязном снегу оставались маленькие красные пятнышки. Я развернулся к Вадику.
— Ты чего, больной? Все было нормально! Они же не кусали нас! Они бы нас пропустили! Я им понравился!
Вадик неудобно держал бутылку, и мне показалось, что сейчас он ударил и меня. Но Вадик сдержался.
Он сказал:
— Они бы укусили.
А мне так их было жалко, ну просто пиздец, в сердце защемило — ну бедные собакены. Какое-то помутнение случилось: как будто мы подружились, я их обаял, и тут бутылкой по ебальцу — на! Словно это я — предатель, крыса.
— Не укусили бы! Не укусили! Не укусили!
Пиздец, как я злился, а вокруг гудели по асфальту машины, и этот звук вдруг напомнил мне что-то неприятно-стоматологическое — и я еще больше взбесился.
Вадик молчал.
Я говорил:
— Нельзя с ними так! Они же живые! Мы же договорились!
Короче, все в таком духе. Некоторое время я так и ругался на него, твердил о своей дружбе со всеми собаками мира, дико злился и иногда оборачивался и глядел на дорожку из красных капель, терявшуюся вдалеке.
— Ладно, — сказал наконец Вадик глухо и улыбнулся. — Я подумал, ты был прав.
— Вот! Вот! — говорил я. — Я был прав!
В этот момент Вадик и мне стукнул бутылкой по носу, и кровь закапала на грязный снег. Нос он мне не сломал, только разбил, но все равно — такое паскудство.
Короче, мы сцепились, причем я был не в выигрышном положении. Мы катались по грязному снегу, и совсем рядом проносились машины, и я думал, что будет, если мы улетим вниз — какая тупая смерть, хуже, чем смерть от собачьих клыков — избежали их, поссорились, свалились на автостраду, ну и конец киношки.
В общем, какое-то время мы месились, потом остановились и лежали, из носа у меня текла кровь, у Вадика были красные щеки, и он тяжело, влажно дышал, вверх поднималось облачко пара.
Где-то за моей головой еще громче гремели машины, и я чувствовал вибрацию земли.
Я сказал:
— Ладно, извини.
Я сказал:
— Ты герой.
Господи, видишь, я пожалел собачек, а брата не пожалел. Он же не просто так мне бутылкой из-под балтоса по рылу дал, а потому, что сделал я ему больно. Брат нас спас, а я на него ругался, вел себя паскудно, думал, что вокруг меня мир вращается — и вокруг моих маленьких побед, моих представлений о дрессировке больших рыжих тигров.
А он, ну, помог мне, как умел. И ему было обидно.
Вообще, Господи, история, пожалуй, вышла о том, как все в ней жестоки.
Ну, собаки, ясное дело — в том случае, если они все-таки собирались нас схавать.
Вадик — потому что переебал псине, когда, вроде как, мы продвигались к мирному договору.
Ну и я, потому что я не заметил, как Вадик хотел нас спасти, и тоже сделал ему больно.
Но все-таки собак я этих помню — их вялые ушки, рыжие хвосты, блестящие глаза. Имя тогдашнего маминого сожителя — убей не помню, а собак запомнил так хорошо.
Конечно, по сумме всех вещей, меня и брата моего надо отправить в ад, где черти будут бить нас по вздернутым носам бутылками от "Балтики", но все-таки — я был маленький, и я испытал жалость, мне жалко было бесприютных, и я искал с ними дружбы, и даже почти открыл им свое доверчивое сердце.
А брат мой, ну, он как умел пытался доказать свою правоту.
И, может, благодаря ему мы вообще живы остались, чтобы потом могло произойти еще много-много всего.
Короче, присмотрись, Господи — имеет смысл.