Кстати, эту историю слышал я очень много раз.
Я просто попробовал, а потом просто попробовал еще раз, а потом хоба — и я уже чмоня-героинщик.
Но это не про меня ведь, а про каких-то других людей, у меня другой организм, точно-точно.
Со второго раза героин я, кстати, тоже не понял.
Я понял его с четвертого раза — всю расслабленность, всю негу, которую он давал. И абсолютное спокойствие, равного которому я прежде не знал.
Когда-то мне показалось, что под амфом я стал вдруг нормальный. Типа я был в тумане из-за того, что не стало мамы, а теперь я поправился, стал как раньше, каким прежде был всегда.
С героином, в конце концов, вышло все то же самое, только теперь мне нужна была не свежесть, прыгучесть и ясность, а спокойствие и безмятежность.
Я тоже был таким когда-то.
Это на самом деле не новое, не неизведанное чувство, а то самое знакомое, нежно любимое — но возведенное в абсолют.
В последний раз так спокойно мне было давным-давно. Может, в городе Сочи, где темные ночи, или, когда мы качались на качелях с давно забытой мною девочкой Юлей.
Я точно знал это чувство.
Я о нем мечтал, и не понимал, что о нем мечтаю.
Секрет в чем: наркотой мы пытаемся заделать, замазать дыры в себе, и это, в общем-то, получается, но начинает трескаться все остальное, и, в конце концов, несущая стена рушится, а за ней и вся шаткая конструкция.
Одна дыра — с которой вполне можно было жить.
А дыры, между прочим, есть во всех — ни одна человеческая душа не представляет собой абсолютно неповрежденную поверхность.
Дыры в моем сердце, в моей душе, были изъедены всякой мерзкой тварью: крысами, мышами, тараканами, и мне хотелось скорее их залатать, но не было времени на годный ремонт. Я взял героин и намазюкал им свое сердце, и все словно бы сошлось.
Я же не знал, какой глубины трещины пойдут дальше на самом деле.
Я даже Вадику героин предлагал. Я думал, это лекарство ото всех болезней. Вадик сказал, что наркотики ему неинтересны. Я думаю, я бы себя убил, если бы Вадик в самом деле попробовал, подсел, и вот это все.
Я, конечно, предлагал Полине.
Предлагал таким образом, просто и весело: ну надо же его куда-нибудь деть, а ты типа в депрессии, в тревоге — тебе поможет.
Она раньше никогда не соглашалась, а тут согласилась, и некоторое время мы отвисали.
Но кончался героин, кончались деньги.
Как-то мы сидели, нанюханные, на кухне и курили. Рита разрешала курить, хотя сама этого не делала — этим ее покровителям (клиентами она их, на самом деле, никогда не называла — это я их так называл, для меня это было очевидно) нравился ее тонкий, звенящий, почти детский еще голосок.
Я сказал:
— Слушай, а Полинку не возьмешь поработать?
Я ее даже не спросил, просто не задумался об этом. Ах, много красивых слов, а потом все возвращается в привычную колею.
— Можно устроить, — смеясь сказала Рита. Это ее странное, пластиковое обаяние всегда мне нравилось. Вадик качался на стуле и неотрывно смотрел на нее — ему тоже нравилось.
— А ты хочешь, Полиночка? — спросила Рита.
Полина покачала головой. Она прикрыла глаза и улыбнулась — хорошо ей было, это точно.
Она сказала:
— Я стесняюсь людей, у меня ничего не получится.
— Ты лютая красотка, — сказал я. — И похожа на ребенка — старые американские богачи это обожают, кучу фильмов про такие вещи снято. Давай, малыш, раскрепоститься полезно.
— Да? — спросила Полина неожиданно резко. — А сам почему не хочешь?
— Потому что тетки не готовы платить за лицезрение хуя в большинстве своем.
— Так есть старые американские богачи, — засмеялась Рита.
— Песня такая была, — сказал Вадик. — Про то, что надо Чикаго расхуярить на дрова.
— Не трогай Чикаго, — сказал я. — Там в Саутсайде ниггеры-бандосы отчаянно цепляются за жизнь.
— Ладно, — сказал Вадик и улыбнулся, а я вздрогнул. Уж очень сильно у меня эта улыбка, это «ладно» ассоциировались с тем, что Вадик собирается сделать кому-нибудь очень больно или вообще мочкануть.
Впрочем, тут объект его недовольства не был ясен — уж больно далеко находились ниггеры-бандосы из Саутсайда, а Вадик человек очень конкретный, его интересует лишь то, что находится в поле его зрения.
Полина сказала:
— Я не хочу. Не буду. Мне будет дико стыдно выебываться перед дядьками, и английский я не знаю.
— Можно его и не знать, — сказала Рита. — Их это наоборот страшно трогает.
— Не хочу трогать себя за сиськи, корча из себя непонятно что.
— А ты будь естественной, — сказал я. — По-моему, ты чем естественнее, тем очаровательнее. Малыш, нам нужны деньги. Я, по-моему, свое уже отработал на две жизни вперед. Я с весом гонял, пока ты дома сидела.