— В общем, вы брат и сестра, двойняшки. Ты ее хочешь, а она тебя боится, не дается.
— Это же не порно с изнасилованием? — быстро спросила Полина.
— Нет, нет, — сказал режик Леха. — Просто побегай от него чуть-чуть, но потом отдайся. Ты этого тоже тайно желала, но боялась, что мама обругает.
— Какое паскудство, — сказал я.
— Да, — согласился режик Леха. — Чего только не приходится снимать.
— Люди — хуи на блюде, — повторил я любимый Вадиков тезис.
Режик Леха засмеялся, а потом сразу продолжил:
— Четкого сценария не будет, все должно быть естественно. От вас нужна импровизация. Представьте, что у вас ролевая игра. Парень, ты ж без таблеток?
— Ага, — сказал я. — Все норм.
— Смазка есть. Банановая.
— Круть, — сказала Полина. Вдруг она прошептала мне:
— А вообще — прикольно.
Глаза ее загорелись, казалось, что у нее температура. Я хотел потрогать ее лоб, но Лена на меня шикнула.
— Осторожно, уже раз ты ей тон смазал, второй раз я тебе этого не прощу, — сказала она.
Я понял, что Полина была обескуражена тем, как ситуация перекликалась с той, что когда-то разрушила ее. Но она не выглядела несчастной. Наоборот, она выглядела счастливой.
Загадочная душа человечья.
Я думаю, в этот момент Полина узнала самые низины своей души, и ей было так плохо и отвратительно, что она пребывала в восторге. Эйфория на картинах и скульптурах, которые показывал мне Гоша, часто казалась мне неотличимой от страдания.
Длилась вся эта история часа три, на самом деле, как мне сказали, вышло чуть дольше из-за нашей неопытности. С фотками до и после было особенно неловко — мы стали как деревянные, и Лена долго-долго нам объясняла, как встать, что изобразить, куда руки, и так далее.
С видео, на самом деле, пошло куда быстрее. Оно длилось минут сорок, и сняли мы все за один присест, единым дублем.
Почему-то фотки казались чем-то более постыдным, а секс перед камерой не так сильно меня впечатлил.
В конце Полина расплакалась, и это не стали вырезать. Плакала она негромко и нежно, уткнувшись мне в плечо.
Для нее это ведь было почти реально.
Нам выдали денег, предложили душ и чай. В душ мы сходили вместе.
Сегодня она не делает этого — завтра она делает все.
Мы вышли на улицу, было тепло и солнечно, и день, в общем-то, еще продолжался. Мы зарулили в ларек «Баскин Роббинс» по пути к метро и купили два стаканчика соленой карамели. Было еще холодновато, но мы сидели на скамейке, ели мороженое на пронзительном ветру и курили.
— Как ты? — спросил я, наконец.
— Хорошо, — сказала она. — Я вдруг поняла, что это никогда не исчезнет. Можно не стараться — все равно не исчезнет. И в то же время вместо него был ты. А я тебя люблю. Это ужасно и отвратительно, и при этом красиво. Я чувствую себя свободной. Я потерянный человек, мне никогда не станет легче.
Я обнял ее.
Потом мы шли домой, и Полина жаловалась, что от слишком глубокого минета у нее разболелось горло.
— Или от мороженого, — сказал я. — Зато за квартиру заплатим.
— Я сегодня буду нюхать, — сказала она вдруг.
— В четверг, — сказал я.
— А я буду нюхать сегодня. Какая разница? Мы же можем зарабатывать деньги, да? Вот так вот просто — три часа, и весь день свободны.
— Да уж, — сказал я. — Куда легче, чем толкать героин.
— Станем Сидом и Нэнси от порнографии.
И она засмеялась. В лифте я вдруг глянул в зеркало и увидел свою улыбку. Я что-то втирал Полине, ласково ее называл, смеялся, улыбался.
И вдруг выражение моего лица привлекло мое внимание.
Это была не совсем улыбка, а только нечто уверенно на нее походившее. Вообще-то от обычной улыбки этот оскал было сложно отличить. Кривой, залихватский, он мог означать и агрессивное веселье, и боль.
Болезненное выражение на моем лице действительно было похоже на улыбку, но все-таки ею не являлось.
Я злой и грустный клоун, подумал я, который пытается делать свою работу.
Улыбка так ко мне приросла, и я не могу ее снять, но я ненавижу себя, и мне противно, и я бы убил себя немедленно, потому что окончательно заебался себя терпеть. Обо всем об этом и говорила моя сардоническая улыбка.
В тот день мы действительно нанюхались. Отдали плату Рите и почувствовали, что можем жить спокойно. Оставались деньги на еду и героин, плюс кое-что водилось у Вадика — хрен знает откуда. Впрочем, я верил, что теперь, когда мы нашли способ поднимать бабло, он перестанет ввязываться во всякую фигню у меня за спиной.
Да, помню, как это было. Я сказал:
— Отлично все прошло.
— Да, — сказала Полина. — Супер.
И вот мы пошли, и нанюхались. Все всегда такое простое и непримечательное.