Через пару недель нам позвонил режик Леха, он сказал, что заказчик в восторге и хочет еще два-три таких ролика. Ну, мы их и отсняли. Кончился героин, и мне пришлось теперь примерить на себя роль покупателя. Намного меньше гемора, но и хозяином ситуации себя больше не ощущаешь.
Так или иначе, нам и еще пару раз подвезло с порнухой на двоих, а потом, как я и планировал когда-то, Полина уже осмелела.
Она стала говорить о себе, что она такая. Что она больше не хочет ни от чего излечиваться. И что, благодаря съемкам в порно, она больше не думает, что все люди мертвые. Они отвратительные, но они не мертвые.
Теперь она снималась сама, и заказы шли чаще, а я выступал кем-то вроде ее менеджера. Деньги были, и героин тоже — вроде все супер. Гоша о моих увлечениях не знал, а Серегу я обещал свозить на порностудию. Вадик ко всему отнесся лучше, чем я думал.
Он сказал:
— Все равно жизнь — хуйня. Ну и мы — хуйня. Все — хуйня.
Потом Рита на пару месяцев, прихватив свою чихуахуа, уехала к одному богатому ухажеру из-за рубежа, и мы остались на квартире одни.
— Я упакована, — сказала Рита. — Так что с вас только коммуналка. Но приеду — и все по-прежнему.
Ах, хорошо, что есть на свете добрые друзья.
Со съемками было то густо, то пусто, и в какой-то момент мы начали ширяться — чисто экономии ради, ведь так требовалось куда меньше товара.
Все к этому приходят. На самом деле меньшинство ребят начинают сразу с «буду пускать по вене, ведь это просто класс».
Большинство думает, что по вене они не будут пускать никогда.
Но экономия, быстрый и продолжительный кайф, и еще много «за», а единственное «против» давно растворилось — колется только конченный.
В этот момент ты уже вполне осознаешь, что ты и есть конченный.
В съемках Полине чаще начали отказывать, многие думали, она вичевая, и приходилось сдавать анализы — тоже деньги. Прикинув, мы решили, что нюхать было лучше, но назад дороги уже не было.
Потом я сказал Полине:
— Пока Риты нет, сюда ведь можно водить чуваков.
— Водить чуваков?
— Ну ты все равно ебешься с мужиками на съемках. Можно ебаться с ними дома, еще и выбирать, кто понравится, кто нет. Никакого трэша — станешь индивидуалкой. Легкие деньги, безопасность: мы с Вадиком поможем. Ну и вообще сейчас в инете оно очень круто организовано. Короче, давай займемся.
Я думал, опять придется ее уламывать, но Полина просто сказала:
— А давай.
За некоторой границей, Господи, оказывается, лежит абсолютно безвидная пустыня, где уже совсем себя не жалко, и где ничего уже не кажется слишком стремным.
Так я начал продавать свою девушку. Ее уколы я замазывал тональником и по-привычке рисовал ей красный, плаксивый носик — мне понравилось, как это выглядит. Я предоставлял Полине полную свободу в выборе клиентов, она могла не согласиться на секс с кем-то еще на стадии переписки или даже отказать при встрече.
Мы с Вадиком показывались в коридоре, здоровались и уходили на кухню.
Я знал, что моей девочке ничего не угрожает: у нее есть и сутенер и охранник.
Про секс: трахаться с ней мне было нормально. Трахают же люди шлюх, еще и деньги за них платят. Почему трахать шлюху хорошо в одном случае, и плохо — в другом? Шлюха есть шлюха, все равно в ней побывало множество хуев. Мне она еще и доставалась бесплатно. Ну и мыслишки, да? Из нас двоих мерзостью разило, по ходу, не от Полины.
В какой-то момент, когда Вадик был сильно расстроенный, я вдруг попросил Полину переспать с ним.
— Будь другом, — сказал я. — Он молодой мужик. Ему надо.
— Ладно, — сказала Полина. — Только давай сначала уколемся.
Короче говоря, были деньги на героин и на импортные йогурты. А значит, все было в порядке.
Когда я это рассказываю, я не могу понять, почему я так по-уродски себя с ней вел, и как она мне это спускала. Ужасно неправильно, да? Ужасно грязно.
Грязь, деградация и полное моральное падение.
Полина, Господи, вовсе не уродлива. Она слабая, и у нее ветер в голове, но она не уродливая внутри — это я, проблема во мне. Проблема в том, что я заставлял ее делать это, когда ей было сложно. А когда ей стало легко, то она уже не могла повернуть назад — не видела, в чем проблема.
Тебя, наверное, Господи, уже изрядно подзаебала эта душевная аутопсия, но, послушай, ведь прощают блудниц, да? И мытарей, вроде еще.
Но ни слова не сказано о сутенерах.
Что может быть хуже, чем испортить изначально чистое: заляпать черной краской цветок, ранить зверька, ну и так далее, и тому подобное. Наверное, ты относишься к таким вещам, как к искажению своего замысла.
А, может, ты ни к чему никак не относишься — все вещи просто есть, и все они равны, и Ганди, и Банди для тебя просто явления.
То, что в мире случается, и ничего больше, и никакой пропасти между ними нет.
Ну, это уже пошла какая-то восточная философия. А я тут рассказываю о том, как я окончательно скурвился. В общем, как-то раз Полина ездила с Вадиком в «Ашан», а я болел. Надо же, даже тут, на этом этапе, продолжается нормальная жизнь, люди сопливятся носом, ездят в «Ашан», ну и так далее, и тому подобное. И, пока Полины не было дома, я нашел ее тетрадку.
Совсем еще детскую, по сути — для рисунков.
Каролина в детстве любила смотреть на звезды — да-да, что ни делай, опять я возвращаюсь к этому мему, вокруг него будто крутится вся моя жизнь.
Рисунки были милые и одновременно мрачные: дети, кошки, игрушки и грибы, все в мягких, приглушенных цветах, грибы вообще похожи на зефирки. Встречались гробы, кости, кровавые пятна.
В общем, типичная Полина с ее пастельными ужасами в голове. Нежно и очень неприятно.
Надписей никаких не было, только рисунки, рисунки, рисунки — без композиции и смысла, очень тесно находившие друг на друга.
Только на последней странице было написано черным карандашом: руки, руки, руки.
Кошка, нарисованная внизу, была похожа на персонажа мультфильма «Коты аристократы», который когда-то нравился девочке Юле, которая когда-то нравилась мне.
Кошка была перечеркнута красным крест-накрест. Остальные страницы были вырваны.
Руки, руки, руки.
Мне стало противно и стыдно, я отбросил тетрадь. И, хотя никого дома не было, я все равно рявкнул:
— Это твоя вина! Ты это заслужила! Ты же могла отказаться, но ты говорила — да! Да и да!
Когда Полина приехала, я уже успокоился, наоборот, пытался быть милым, заварил ей какао и усадил смотреть фильм.
Смотреть кино под героином — удивительная забава. Все фильмы мира бьются о причал твоей головы, и ты не знаешь, какой ты смотришь точно, даже если тебе повезло словить достаточно активный, болтливый приход.
Вадик уже спал, безо всякого героина, когда зазвонил телефон. Он вздрогнул во сне, как собака.
— Давай разбудим его, — сказала Полина. — И потрахаемся втроем.
— Пусть спит, — сказал я. — Алло!
Я накручивал на запястье Полинины русалочьи волосы и слушал, потом я сказал:
— Ну да. Ясен хуй.
— Что там?
Я сказал:
— Пиши-звони. Мы готовы.
— Что там?
Я повесил трубку и сказал:
— Леха-режик звонил. Сказал, богатый мужик хочет еще одно приватное видео. Ну типа там продолжение истории. И в конце я тебя придушу.
— Что?
— Ну, понарошку.
Этот французский уродец, кстати говоря, отдельно попросил, чтобы актриса не пострадала. Надо же, какая доброта, давайте поплачем.
Полина так и зависла, приоткрыв рот, словно роботизированная девушка из далекого будущего.
Я сказал:
— Да просто поиграем в это, будет весело. Ты и я, как в старые добрые времена. Я тебя не испугаю. Ты же меня знаешь, я тебя и пальцем не трону.
Полина вдруг сказала:
— Я ненавижу то, что ты сделал со мной. Почему тебе нужно было так со мной поступать? Теперь я сломана.
И, не дав мне ответить, добавила:
— Но я снимусь. Мне нравится идея. Давай сделаем это.
— Супер!
Сегодня она не делает этого, завтра она делает все.
Ночью мы лежали, и я знал, что она не спит. Вдруг Полина сказала:
— Мне почему-то представилось, что я моюсь с мылом.
— И как?
— Я тру себя и тру мылом. Потом я представила, что я лежу в ванной с водкой. Потому что водка это спирт. Она обеззараживает.
— Так ты чистая?
— Нет. Потом я представила, что я лежу в хлорке. Света и хлорка, помнишь? Я мертвая, лежу в ванной, полной хлорки. Потому что нельзя быть живым и лежать в ванной, полной хлорки. Чтобы так очиститься, надо быть мертвой.
— И как результаты?
— Все равно, — сказала она. — Грязная.
Я обнял ее, и она уткнулась носом мне в щеку. Я сказал:
— Я тоже ужасно грязный. Мне кажется, ты более чистая, чем я.
Руки, руки, руки: черным карандашом, много-много раз.
— Правда, — сказал я. И я не врал.
— Свинячий нос, — сказала она. — Носик-курносик. Поэтому ты такой грязный?
— Нет, — сказал я. — Мой брат — свинья, а я шакал. А ты, пожалуй, маленький глазастый олененок. Давай спать, маленький глазастый олененок.
Я поцеловал ее в нос и обнял, и некоторое время слушал еще, ждал, пока она заснет. В конце концов ее дыхание стало тише, размереннее.
Она знала, что несчастна, но героин не давал ей этого чувствовать — только понимать. Поэтому спала Полина спокойно и нежно, безо всякого страха перед завтрашним днем.