Глава 14. Зацени мою сардоническую улыбку
Мы сидели на крылечке, к нам вылетел детеныш ангела, и улегся ко мне на колени. Вышла мертвая баба и зажгла фонарик. Нам она не мешала, а фонарик — светил. Хорошо. Я гладил детеныша ангела по мягким перышкам.
— До чего ты хорошенький, славный, классный ангел, — сказал я. — Надеюсь, ты вырастешь большим, вполнеба.
Ангел жмурился и нежно позвякивал, словно невидимые колокольчики приходили в пляс от ветра.
Наконец, мы вошли внутрь натопленного дома. Семья разошлась, мы глянули — все лежали на своих кроватях мертвые, как в гробах. Мы остались в гостиной и разложили диван. По жребию выпало мне и Сереге спать на полу.
— Да ну нахуй, — сказал я. — Только не с Серегой.
Серега вздохнул и сказал, что его никто не ценит.
Я сказал:
— Я же не таксидермист, чтобы ты мне нравился.
— Я всегда думал, — сказал Вадик. — Что таксидермист — это Серега.
— Не совсем, — сказал Серега. — Но все-таки иногда. Думаю, Саша имеет в виду другое. Он имеет в виду, что я — чучело.
Среди ночи у меня заболело горло, и я проснулся.
Так бывает — таскаешься по холоду три тысячи часов, а болеешь вдруг в тепло натопленном доме.
Мертвые были тихими, никто не храпел, только Серега издавал странный носовой присвист.
Вадик спустился вниз, лег на мягкий ковер рядом со мной и подложил под голову свой рюкзак.
— Саша, — сказал он.
— А?
— Я иногда думаю, что будет дальше?
— Ничего, — сказал я. — Все всегда будет как сейчас. Только декорации разные.
— Но все-таки стремно, — сказал Вадик. — Как в церкви перед иконой.
— Я думал, что церкви тебе нравятся. Помнишь, мы были в одной на экскурсии? В школе, когда учились с Юлей.
— Там хорошо, — сказал Вадик. — И стремно.
Я сказал:
— Не бойся. Если кто-нибудь из нас съест Мстислава, станем известными личностями.
— А среди кого?
— Войдем в историю.
— А будут какие-то другие истории?
— Может, — сказал я. — Все еще переродится, и будет не раз повторяться, и так снова и снова, пока мы с тобой чего-то не поймем.
— Ого, — сказал Вадик. — Это ты красиво сказал, Саня.
Мне печально было от этой Вадиковой тоски по настоящему, по будущему, да даже по прошлому. Я сказал:
— Мы с тобой стоим посередине нигде. Но знаешь, что в этом хорошего?
— Что?
— Что мы можем идти куда угодно.
— Как на вокзале? Вокзал — середине нигде. Оттуда можно уехать куда угодно.
Вадик задумчиво цокнул языком и добавил:
— Вокзалозой.
— Да. Эпоха вокзальной жизни. Это придумали мы с Гошей, когда он болел, ты помнишь?
— Гоша мог бы жить нормальной жизнью.
— У него, в отличие от нас, есть какие-то там идеалы. Поэтому он мог, но выбрал другое. Мы должны им гордиться.
Я протянул руку и коснулся Вадикова лба.
— Ты температурный.
— Мы с тобой простыли?
— Да, — сказал я. — У меня болит горло, а ты весь горишь. Я пойду тебе чего-нибудь поищу. Ладно? Лежи тихо.
— Иногда, когда ты уходишь, мне кажется, что ты исчезнешь навсегда.
— Это нормально, — сказал я. — Люди постоянно тревожатся о таких вещах.
В нижнем шкафчике на кухне обнаружилась аптечка, зеленая жестяная коробка с белым крестом. Я нашел там детский сироп «Панадол», ничего для взрослых не обнаружилось. Для себя я взял «Фарингосепт», вкусный и отвратительный одновременно — обожаю это лекарство.
И вот, я держал в руке бутыль с «Панадолом», темное стекло в лунном свете переливалось белым боком.
Я думал: мертвых детей лечили «Панадолом», когда они были живые.
Аптечка с лекарствами для всей семьи. Впрочем, разве можно что-либо вернуть?
Грустно, но жаропонижающее им уже точно без надобности. Я сунул пузырек в карман, вернулся к Вадику, дал ему выпить сиропа, и он вымахал половину бутылки.
— Ебанулся?
— Он же детский.
Мы, больные, легли спать. Больные и проснулись, а мертвая женщина вытирала пыль с телевизора.
Гоша сказал:
— Нам пора. В холодильнике рыбные палочки, я пожарил, садитесь есть.
Мы сели за стол, поели, Вадик все время зевал и шмыгал носом.
Гоша сказал:
— Уже сегодня мы должны дойти до Воскресенска, не переживайте. Там будет вполне тепло. Один только день, и все.
— Ладно, — сказал я. — Мы «Панадол» взяли.
— Простудишься и умрешь, — вдруг сказал Мстислав, оскалив зубы. — Как девочка Анечка.
— Вот ты урод, — сказал я.
— Ты — уродливая собака, а я — красавец-волк.
— Ладно, твоя взяла.
К его зловредности я уже привык, и даже мог с ней мириться. Мы поели рыбных палочек, засобирались, я пошел за своим детенышем ангела. Он играл с малышами в детской. Младшему было, наверное, года два, а старшей лет этак семь. Они сосредоточено раскрашивали что-то в альбоме. Я заглянул: оказалось альбом с лесными животными.