Гоша отнесся к предложению со скепсисом, но все-таки поставил клетку с жар-птицей у заледеневшего водопада.
— Растопи его, пожалуйста, — попросил он.
Через полчаса вода потекла живенько, зазвучала, и мы предприняли новую попытку пробраться сквозь заросли ежевики. Теперь Серега шел первым, мы менялись от скуки.
Снова ничего.
В конце концов, Мстислав сел на землю у ручья и принялся показывать свой живот.
— Ой, как я наелся, — сказал он. — Ну, сдавайтесь.
— Все? Теперь можно? Ты же наелся.
— Да, — сказал он. — Теперь можно.
Я чувствовал, как растет моя температура. Вы с Вадиком выпили еще «Панадола», и он почти закончился, потом мы сели к жар-птице, прогреваться. Мстислав спорил с Гошей.
Гоша говорил:
— Проход определенно должен быть прямо. Необходимо просто идти напролом. Так я это вижу.
Мстислав говорил:
— Нет, это невозможно. Прямо тебя не пускают. Ты — нежеланный гость. Иди в обход, грешник.
— Идти в обход — это обман. Кроме того, очередная проволочка.
— В обход иди, ибо никому ты не нужен в Воскресенске, медведь. Даже ты. А ты ведь, в сущности, хороший человек.
Я, разморенный «Панадолом» и жар-птичьим жаром уснул. Проснулся я от хорошо знакомого мне звона. Надо мной летал детеныш ангела.
Было тихо, все остальные спали, лишь тихонько журчал отмерзший водопадик.
Я прошептал:
— Ты решил вернуться?
Глаза метнулись влево, потом вправо — нет.
— Ты решил помочь, — сказал я.
Ангел прикрыл одновременно все свои веки — да.
Я поднялся, и ангел рванулся к зарослям.
— Вадя! Вадя! — сказал я. — Гоша! Ребята! Ангел пришел!
Ангел пришел.
Мне было горько, что он не останется со мной навсегда. Но меня дико трогало, что ангел решил мне помочь.
— Ты не боишься ежевики, дружок? — спросил я.
Ангел остановился, задрожал. И я взял его на руки, спрятал под шинелью, как совсем маленького ребенка.
— Не бойся. Просто звени один раз, если надо повернуть налево, и два раза — если направо.
Теперь я шел первым, а за мной — царевна Кристина, и за ней — Вадик, за ним — Серега, он в одиночку тащил носилки с питерским солевым наркоманом Евгением, потом —Мстислав, и замыкал шествие Гоша с жар-птицей в руках.
В темноте, под звездами, ежевичные заросли казались страшнее. Был бы я ребенком — с радостью бы туда полез, а вот сейчас не хотелось.
Я вздохнул, прижал к себе ангела и смело пошел вперед. Острые шипы изранили меня сильнее, чем за весь день — идти первым то еще удовольствие, я это понимал, потому весь день не рвался.
Ангелу было хорошо под моей шинелью — из-за высокой моей температуры. Изредка он лениво позвякивал, один или два раза, чтобы не дать нам заблудиться.
Я знал, что теперь мы прощаемся навсегда и абсолютно точно. И, хотя мне было больно, я не хотел, чтобы заросли заканчивались. Потому что, несмотря на раны, сердце мое, от близкого присутствия ангела, было спокойным и нежным.
Как под героином, только лучше — без вязкого отупения. Теплое спокойствие, но совсем не липкое.
Как у мамы на руках в далеком детстве.
И вот я раздвинул последние ветви, и вывалился наружу в холодный воздух. Вокруг шумел снежный ветер, горели фонарики, свисали нежные ленточки белых гирлянд.
Мы были на улице Забелина, во всяком случае, так гласила табличка.
Я знал это место — совсем рядом с метро Китай-город.
Мы стояли в самом начале улицы. Ангела больше не было под моей шинелью, и туда бил теперь снежный ветер.
— Мы что, попали в прошлое? — спросил Вадик.
— В прошлое, — задумчиво повторил я. — Не знаю.
— Непохоже на Воскресенск, — сказал Гоша.
Людей вокруг не было, но были кафешки, наполненные теплым электрическим огнем. В них сновали человеческие тени.
Я сказал:
— Очередные мертвые, наверняка.
— Ух! — сказал Мстислав. — Мы в Воскресенске.
— Нет, — сказал Гоша. — Воскресенск не должен так выглядеть.
Вадик страшно и сухо закашлялся, а я утер свои сопли.
— Так, — сказал я. — Нет времени выяснять.
Улица Забелина, думал я, я здесь точно был. Может, мы с Анечкой сидели в каком-то кафе.
Скорее всего, даже почти точно.
Мы стояли на пустой улице, ветер колыхал спускавшиеся вниз белые гирлянды.
— Как же красиво, — сказала царевна Кристина. — Как я соскучилась по Москве.
Москва, украшенная, в самом деле была прекрасна.
Я думал, что ее больше нет.
Стало только очень холодно, и все попрятались, но теперь я заметил, что машины ездят, и на той стороне дороги вереница людей следует к метро.
Я сказал:
— Мне холодно, я заболел. Пошли в «Шоколадницу».
Гоша сказал:
— Мы попробуем установить, какой сейчас год. Мы, должно быть, вернулись в прошлое. Нельзя же войти в ежевику и выйти в Москве.