— В жизни возможно все, — сказал царевна Кристина. — Но некоторые вещи действительно маловероятны.
— Да какая разница, — сказал Вадик. — Пошли похаваем. Если это все не настоящее, то можно даже не платить.
— В Воскресенске вы, в Воскресенске, — сказал Мстислав. — Только вы этого еще не поняли.
Но я-то знал, где мы. В Москве, на улице Забелина, рядом с Китай-городом.
По скользкой лесенке Гоша поднимался в «Шоколадницу», и вдруг с давно забытой неловкостью, повалился вниз — скользко. Разбилась на мостовой клетка с жар-птицей, и наша драгоценная птичка неторопливо вылезла из нее.
— Она в порядке? — спросил Гоша. Я попытался схватить птицу, но она вспыхнула, а потом и вспорхнула.
— Бля!
Птица поднялась высоко в небо.
— Не грусти, шакал, — сказал Мстислав. — Скоро потеплеет.
И он засмеялся в этой своей уверенной, надменной манере. Может, думал, что раз мы опять потерялись, то никто его не съест. Потому-то и убеждал нас, что мы в Воскресенске, чтобы время выиграть.
Впрочем, когда-то Мстислав говорил, что мы ему нужны только как транспорт, и что ему не страшен Воскресенск.
Птица взлетела высоко-высоко вверх, и я вдруг увидел вместо нее золотой салют, как на праздник. Прогремел его гром, и посыпались искры.
Царевна Кристина расплакалась, а я протянул руку Гоше.
Гоша сказал:
— Да. Она служила нам так долго. Но ее нужно было отпустить. Не должно живому существу сидеть в тесной клетке.
— Хорошая мина при плохой игре, — сказал Серега. — Но мне знакомо это чувство.
— Ух, — сказал я. — Только не говори, что держал людей в тесных клетках.
— Нет, — сказал Серега. — Откуда бы у меня взяться людям? Я не ты, они бы со мной никуда не пошли, тем более в тесную клетку.
Мы все-таки поднялись в «Шоколадницу», распахнули дверь, и сразу пахнуло на нас томным сливочным запахом пирожных, и терпким — кофе, и соленым — множества-множества людей, собравшихся здесь.
Шумно, весело, и все живы.
Я посмотрел на свои кровоточащие от ежевики руки, а потом спрятал их в карманы, чтобы никто не увидел.
Хотелось казаться нормальным.
Гоша задумчиво протянул:
— Да, мы в Воскресенске.
***
Забавно, Господи, до чего я хорошо помню то утро.
Мы встали рано, выпили невкусный, растворимый кофе, покурили. Полина весело сказала, что есть не будет, потому что боится, что ее стошнит.
— Вдруг ты будешь слишком сильно меня душить, — сказала она. — Или меня стошнит от испуга.
— Да не буду я тебя слишком сильно душить, — сказал я. — Это же для виду.
Полина улыбнулась мне.
Я тогда не думал, что оно как-то важно. В смысле, мы же уже несколько пленок этой хуеты про брата и сестру сняли, да и согласилась она без вопросов. Я медленно ел йогурт с вкусными, тягучими карамельными шариками, а Вадик, которому просыпаться было вовсе необязательно, теперь не мог заснуть.
Он сказал:
— В голове иногда звучит: бах-бах-бах. Как будто мусорка закрывается.
Я пощупал ему лоб.
— Вадя, иди в кровать, — сказал я. — У тебя температура по ходу дела. Ну вот, теперь ты заболел.
Он чихнул.
— Фу, — засмеялась Полина. В то утро она вообще много смеялась.
Я сказал:
— Иди быстро в постель.
Я заварил ему чай, поставил на табуретку у его раскладного кресла, накормил его жаропонижающими, и мы с Полиной стали собираться.
Вадик все время оглушительно чихал.
— Я тоже так убого чихаю?
— В точности, — сказала Полина.
Помню, Господи, как мы ехали в метро. Мне хотелось спать, и курить, и еще кофе, и я дремал, а Полину держал за руку. Ее маленькая ручка была сухой и нежной.
Режик Леха (только тут я почему-то подумал, что таково и было настоящее имя Джека, и мне стало противно) был в веселом настроении. Он сказал, что бабки платят нехилые, накормил нас мороженым, таким, знаешь, Господи — трехцветным: клубника, шоколад, ваниль.
Мороженое, однозначно, сделанное не без твоего участия.
Помню, мы ели такое втроем: я, Вадик и Полина. Вадик взял на себя клубничную часть, я — шоколадную, а Полина — ванильную. Теперь режик Леха нарезал его кусочками, где все цвета были вперемешку, и так оказалось даже вкуснее.
Режик Леха говорил:
— Ну, опять же, импровизируем. Но над завершением надо подумать. Ты должен ее убить во время оргазма, понимаешь? Когда вы оба кончаете.
— Интересно, — сказал я. — Он ебнул свою сестру, пока ее трахал?
— Может, всегда об этом мечтал, — сказала Полина.
— Проблемки с головой.
Впрочем, мы уже привыкли обслуживать проблемки с головой этого богатого чела.
Я сказал Лене:
— Зацени мою сардоническую улыбку.
Она сказала:
— Да у тебя депрессия, братка. Опасная болезнь. Но улыбайся так. Это ебануто — француз оценит.