Полина сказала вдруг:
— А ведь это не самое ебанутое порно, в котором можно сняться. То, есть, например, мне не надо на него ссать или блевать.
— Эй!
— И ему не надо.
Режик Леха сказал:
— Ну да. Все люди, детка, извращенцы, и это факт. Но есть два вида извращенцев. У первых все на блюдечке, в том числе и говно. Им надо, чтобы был какой-то сильный импульс, что-то визуально мерзкое. Вторым надо, чтобы внешне вроде бы ничего физически отвратительного не происходило, потому что вся драма, все отвращение разыгрывается у них в головах. А порно без отвращения не бывает.
Порно без отвращения не бывает.
Это правда, и на отвращении, в конце концов, во многом и строится возбуждение. Отвращение и возбуждение — это как любовь и ненависть.
Лично мой опыт общения с порно — нисхождение (так!) от простого к сложному.
Изначально цепляет что угодно: влажная пизда, пот, торопливые фрикции.
А через пару лет хочется уже, чтобы девицы надрачивали дельфинам и совокуплялись с конями. Недостаточно простого отвращения от того, как поебываются чужие тебе, потные люди. Вот так, а потом еще немного больше: пезд, хуев, пота, спермы, или даже крови.
Счастливы деды, не страдающие от порнозависимости. Они вводят в «Яндексе» сиськи, и более им ничего не надо.
В общем, примерно это мы и обсуждали за семейным мороженым «48 копеек».
А потом пошли делать старому извращенцу, скатившемуся от инцеста между братом и сестрой к псевдоснаффу чуть менее, чем за год, его фантазию.
— Не забудь про свою сардоническую улыбку! — засмеялась Лена.
Я не забыл. Вышло у нас круто и здорово. Впервые Полина на съемках кончила по-настоящему.
В тот самый момент, когда я сжал руки на ее горле. Совсем немного, хотя старательно делал вид, что вкладываю всю свою силу. Дыхание у Полины все-таки чуть-чуть перехватило. Она сжала меня внутри себя, распахнула огромные глаза. В них была такая любовь и откровенность, которых я не видел от нее прежде, и которых не мог от нее даже ждать.
Она была распахнута передо мной самой своею душой, казалось, через зрачки я через секунду смогу увидеть ее мозг.
Она захрипела, не от недостатка воздуха, а кончая. Мне было сладко, но с ней в этот момент и вовсе происходило какое-то страшное откровение — о любви, о смерти, о том, зачем это все.
Я прошептал ей одними губами:
— Умри.
Девочка-рабыня.
Полина задергалась подо мной, ее пятки с печальным скрипом скользили по полу, руки вцеплялись меня, больно, кстати говоря, до синяков, и ногтями она проходилась по моему лицу и рукам, царапая меня.
В общем, я играл, а она не играла. Словно я правда ее душил, хотя я точно знал, что просто крепко держу ее за шею, не мешая дышать.
В конце концов, Полина обмякла.
Леха режиссер подошел с камерой, сделал обход вокруг головы Полины, потом у наших ног, потом снова у головы.
— Снято! — крикнул он прямо мне на ухо.
Я разжал руки, и Полина тут же открыла глаза.
— Ух ты, — сказала она.
— Да, — сказала Лена. — Убедительно, Поля, иди в театральный.
Полина засмеялась.
— Ты в порядке? — спросил я.
Для меня отпустить ее шею было большим облегчением. Руки до сих пор подрагивали от напряжения, да и само действо, в конце концов, вызвало у меня отвращение. Так что она кончила, а я — симулировал.
Полина вдруг протянула свою нежную, ласковую руку и сдрочила мне в пару движений. Пока я обтекал, она сказала:
— Пошли есть мороженое. Только не простудись, вдруг опять заболеешь.
Вся такая веселая и воздушная. Такой я ее и запомнил.
Мы поели мороженое, попили чай и поехали домой. Полина долго не хотела идти, и часа полтора качалась на качелях около дома, а я курил и смотрел на нее. Я уже не чувствовал себя заболевшим, и уже от этого мне было хорошо.
Весна окончательно становилась летом, и я смотрел на это чудо смены времен года, на зелень, почти вошедшую в силу, на небесную синеву, и на белизну облаков, и на черноту земли.
В конце концов, мы все-таки пошли домой.
Дома Вадик окончательно разболелся. Температура у него была тридцать девять, и он непрерывно чихал или кашлял.
Я сказал:
— Бля, бедный мой братишка.
Полина сказала:
— Бедняжка.
Голос ее был похож на зрелый, белый, пушистый одуванчик — такой легкий, и такой хрупкий.
Мне было дико жалко брата. Я знал, что скорая, в случае чего, приедет и без паспорта, так что ему ничего не угрожало. Но он просто был очень несчастный и маленький.
Вадик вообще редко болел, куда реже, чем я, а потому особенно ничего не понимал.
А того, кто не понимает, всегда жальче.
Я сказал:
— Поля, сегодня никого не води, да и по деньгам мы пока упакованы. Сейчас сгоняю в аптеку и приду. Последи за ним.