Наконец, я дошел до таксофона. Я решил, что в ментуру звонить не буду — лучше позвоню в скорую, они не сразу просекут.
Я ведь не мог оставить ее там до приезда Риты.
Не мог с ней так поступить.
В воде она, наверное, уже начала меняться, и мне было страшно.
В общем, я сказал, что девушка убила себя в такой-то квартире, по такому-то адресу, лежит в ванной. Потом я положил трубку, сел у таксофона, вытянул ноги и закурил.
В эпоху мобильных таксофоны нужны только преступникам и их жертвам.
Выкурив сигарету, я побрел домой. Пришел только ночью, потому что совсем потерялся. Серега сидел с Вадиком, Вадик страшно кашлял, и я уже тоже начал.
— Не боишься заразиться? — спросил я.
— Нет, — сказал Серега. — Мне интересно, что у вас за болезнь. Но я думаю, что это грипп. Тогда я все равно заражусь. Грипп очень летучий. Но менее летучий, чем корь. Корью можно заразиться, даже если сосед через три этажа от тебя заражен. Самая заразная болезнь на земле. Посмотрим, может у вас и корь. Вы же, наверное, ни от чего не привиты.
— Ой, иди нахуй, — сказал я.
Я повалился на кровать мертвой умственно отсталой сестры Сереги, рядом с Вадиком.
Серега сел на кровать перед нами.
Все здесь слегка напоминало о девочке Ирочке, которую я знал лишь по фотографии на кладбище. Стояли еще в шкафу книжки с картинками для дошкольников, фоточки девочки, сначала с братом, потом без брата, ряды мягких игрушек. В темноте все это приобретало зловещий вид.
Серега смотрел какое-то шоу на ютубе с куклами и песенками.
Сначала я думал, что мне кажется, будто оно какое-то стремное из-за моей температуры, но оно было и вправду каким-то стремным. Кукольные человечки, похожие на персонажей «Улицы Сезам» ели настоящее мясо и посыпали блестками индюшачьи сердца.
Помню, как смешные часы на ножках пели: не беспокойтесь, все будет в порядке, но в итоге у каждого закончится время, ребятки.
Очень и очень подходило моему мироощущению.
Серега сказал, что шоу называется «Не обнимай меня, мне страшно».
Я подумал, что это могла бы сказать Полина.
Фраза в ее стиле.
Может, она когда-нибудь это и говорила.
Еще, подумал я, опьяненный лихорадкой: это про меня. Про то, что я постоянно сбегаю, про то, что я не способен, на самом деле, переживать близость — мне страшно. И единственный, с кем я в самом деле близок — мой ебанутый брат-убийца.
Мы с ним как Каин и Авель, но только если бы Авель был наркоманом и говнюком. А он ведь наоборот был хорошим, добрым и набожным человеком. Тем хуже тогда наша история, в которой нет никаких светлых пятен.
Если бы Вадик убил меня, мне было бы поделом.
Не обнимай меня, мне страшно.
Мы с Вадиком с трудом раздавили по терафлюшке, но в сон не провалились. В уродливой складке между сном и реальностью, я продолжил думать о Полине, и о Вадике, и обо всей моей паскудной жизни.
Полина, Полиночка, думал я, прости меня, моя дорогая девочка.
Но все эти посмертные нежности ведь ничего не стоили по сравнению с ее реальными, настоящими страданиями.
Наверное, она подумала, что ее жизнь будет такой всегда.
Бедная-бедная моя девочка-рабыня.
Потом вдруг я переставал во все это верить. Мне казалось, что, раз я отправил к ней скорую помощь, ее спасут. Не может же ведь быть все так просто — я ушел в аптеку, потом зашел в Пятеру, а в это время она умирала.
Не рационально, но чувственно я был убежден, что лежит она себе сейчас в больничной палате, с перевязанными руками, похожая на персонажа одного из своих любимых аниме.
Мне казалось, что логичнее этого ничего на свете нет — ее спасли, и нет ничего бредовее, чем ее смерть. А что я видел? Ну мало ли, что я видел. Все равно приехали, и все равно спасли.
Просто это я ошибся.
Позвоните самому Господу Богу — произошла чудовищная ошибка.
К рассвету мысли соскользнули на Вадика. Он ворочался рядом, и, судя по всему, тоже не спал.
Я думал о Джеке, которого он убил. Ведь про Джека-то я ни секунды не сомневался, что он мертв. Почему про Полину сомневаюсь?
Вадик ведь не мог ее убить? Нет, Вадик никогда бы не убил девчонку, да и за что?
Вадик, конечно, тот еще фрукт, но он бы не стал.
А ведь Вадик не виноват, что ему не повезло вот так вот перевернуться неудачно, когда мы с ним рождались. Я таскаюсь с чудовищем только потому, что мы с ним неловко плавали вместе в материнской утробе.
Но разве я это чудовище не оберегаю? Разве не прощаю ему все на свете? Разве это, в конце концов, не единственный доступный мне опыт любви?