Нет, Полину он убить не мог. Но почему он зашел в ванную и едва ли обратил на нее внимание?
Снова подумалось мне, что мы могли бы с ним быть и сиамскими близнецами — если бы разделились только на пару дней позже.
Были бы тогда, наверное, оба тупые и уродливые.
Но что есть большая близость, чем общий кровоток?
Большей близости на свете нет.
Мать и дитя, да еще сиамские близнецы.
Вот я где-то слышал, что сиамские близнецы умирают вместе. Сначала один, а через него смертью заражается и другой.
Второй брат тогда, получается, буквально один из немногих людей на планете, кто умирает от смерти.
Вадик вдруг взял меня за руку чуть повыше запястья. Ему было одиноко и плохо, и я стал гладить его по голове. Вадик продолжал держать меня, и мне казалось, кожа на наших руках, в конце концов, срастется, и станет общий кровоток, и одиночества не будет уже никогда.
Хотя это забавная штука, Господи. На самом деле ведь я никогда не испытывал настоящего одиночества, поскольку у меня всегда был брат.
Даже в самые сложные моменты — брат у меня был, только руку протяни.
Так что, думаю, на должность самого несчастного в мире больного я никогда не тянул.
Ну а дальше был красный рассвет, который показался мне почему-то красным закатом.
Все, показалось мне, исчезает в растворенной на солнце крови.
Наверное, эта кровь, и свет, и игра света с кровью в воде были последним, что видела Полина.
Потом мысли постепенно стали скатываться к героину. Я планировал экономить, но меня так подзуживало проставиться — казалось, только я проставлюсь, и болезнь отступит, и боль отступит тоже.
Так в шесть утра я оказался в грязной ванной Серегиных родителей. Тапки действительно немного прилипали к полу.
— Ссыкун, — сказал я.
Хмурого у меня оставалось не так уж много, Полина нихуево так вмазалась перед уходом. Я опустил крышку унитаза, сел, спешно проставился и отклонился назад, так что головой стукнулся о дверцу над сливным бачком, за которой хранилась всякая бытовая химия.
А ведь все не так уж плохо, подумал я.
Лампочка согласно мигнула.
Пока мы с Вадиком болели, Серега мужественно за нами ухаживал. Выяснилось, что он работает санитаром в ветеринарке. Его все более чем устраивало: чистить отходы, и запаивать их в желтые пакеты, и так далее, и тому подобное.
Ну, хорошо, когда человек в гармонии с самим собой. Школу он заканчивать не собирался.
Серега говорил:
— Для того, чтобы делать отвратительные вещи образование не нужно.
И правда.
А вот мы с Вадиком остались на мели. Приезжал Гоша, агитировал нас получать документы. Он с отличием сдал какие-то экзамены и получил теперь то ли аттестат о неполном среднем, то ли уже даже о полном, я не слишком понял.
Во всяком случае, разговор уже шел о ЕГЭ и ВУЗе.
В общем, я был за него рад. Человек прожил очень трудную жизнь, но выбрался. Гоша привез нам много сладостей, он работал теперь на кондитерской фабрике где-то в Подмосковье. Я когда-то врал деду из электрички о том, что работаю на кондитерской фабрике. А Гоша правда там работал. Забавно.
Мы ели печенья, и я вдруг осознал, что Полина больше не сможет их есть. Только тогда-то я и рассказал им, как все было, во всех подробностях, коими располагал.
— Бедная девочка, — сказал Гоша. — Ей нужно было ложиться в больницу.
Я кивнул.
— Надо было сразу понять, что этим может закончиться.
Вадик вдруг рявкнул:
— Да она дура просто.
Многое смешалось в этом его реве: и злость на Полину, которая оставила нас, и желание меня защитить.
А я, помню, просто нагреб побольше печенья и сказал:
— Ну, бывайте.
Я знал, где ее похоронят, потому что она хотела лежать рядом с отцом, и мы туда даже ездили — на ясно-зеленое, такое ухоженное Митинское кладбище.
Участок я нашел не без труда, и уже к вечеру, когда всех потихоньку начинают гонять.
И она была там. Простой крест, и старая фотография, на которой она совсем еще девочка.
Должно быть, ее родственники простили ее (или поняли, что она ни в чем и не была виновата).
Да, старая фотография ребенка, которого я никогда не знал, с пластинкой на зубах, с широкой улыбкой и безо всякого понятия о том, чему еще предстоит случиться с ней.
А под старой фотографией блестящим хвостиком падающей кометы — короткие годы жизни.
Я почему-то ничего особенного не почувствовал. Может, потому что я вмазанный был. Боль, которая меня терзала, не поглотила меня целиком, но и меньше не стала. Она замерла, притаившись где-то за углом и ожидая, когда меня попустит хмурый.
Я сказал:
— До свиданья, любовница и сестра.
Ну, то есть, она ведь была моей сестрой в тот последний день, и в несколько других — несчастных.