— Займусь, — сказал я очень серьезно.
— Давай-давай, все равно хвост подожмешь, — прозвучало с потолка, от пауков словно бы.
— Помолчите, — сказал Гоша. — Вам, видимо, нужны еще иглы.
Колдун дернулся, но глаза его по-прежнему смеялись.
Гоша затащил его в ванную, а я галантно подал руку царевне Кристине. Она сказала:
— Если это необходимо.
— Для твоей же безопасности, милая.
Я увидел, как Вадик толкнул в спину царевича Марка, но тот казался мне на редкость спокойным и умиротворенным. Он вдруг коснулся моей руки, милым, детским движением и сказал:
— Спасибо, что не стреляли в родителей и братьев.
— Не за что, — сказал я растерянно. Он последний зашел в ванную. Туда, в темноту, проникала, небось, только тоненькая полоса света жар-птицы, а в остальном было влажно, темно, но тепло. Как, короче, в самых истоках нашего, человечьего, бытия.
Гоша задвинул собственноручно нами сделанный засов. Гоша сразу, еще по вселению, сказал, что надо укрепить ванную для содержания пленных, а меня это все веселило — почему нет?
Короче, засов получился годным, но дверь, при желании, можно было снести, так что Гоша колдуна положил в ванную, по-новому его обвязав у полотенцесушителя, чтобы не вылез, а царевич с царевной, по Гошиному мнению, опасности не представляли.
Гоша проверил засов, и мы вернулись на кухню и выглянули в окно. Народ уже собрался — куда больше, чем обычно. Так-то мертвые больше по-одиночке ходят. Серега с Вадиком пошли баррикадировать дверь, а я так и стоял у окна.
Они все были белые, как мел, и все походили друг на друга, мужчины на женщин, старые на молодых — все как белая мучная масса.
Вдруг среди них я увидел ее — она умерла уже тысячу лет назад, девочка-гимнастка, которую я когда-то любил.
Та самая, которая мне сказала:
— Детство кончилось, когда я узнала, что сиреневые окна в домах не для красоты, а для того, чтобы коноплю растить.
Как я смеялся, ну как я смеялся.
Хотя, конечно, не все так однозначно — под лампами любые цветы растут, пусть все цветы растут. Так я, по-моему, и сказал.
Я, конечно, обалдел — тысячу лет как ее не должно было быть здесь, и нигде на свете.
Я нащупал на столе сигареты, закурил, Вадик подошел и тоже уставился в окно.
— О, — сказал он. — Там Иваныч.
— Кто?
— Не помню, но отчество — Иваныч.
Мертвые недвижно стояли перед нашим окном, и мне казалось, будто их привлекают тепло и свет. Я смотрел, конечно, на свою гимнастку — я ее страшно обманывал, я за ее счет жил. А она — такая красивая, маленькая, тонкая, бледно-блестящая блондинка с огромными льдистыми глазами.
Мы с ней встретились, когда я давным-давно уже банчил, а она получила какую-то охуенно сложную травму на соревновании, и карьера ее на этом, ну, подошла к концу. У нее была какая-то жутко долгая реабилитация, а смысла больше ни в чем не было. Наши миры столкнулись с громким треском, ну просто бесконечно разные. Она решила, что все попробует, тем более, что терять уже нечего, впереди — долгие темные годы, похожие на поездку в последней электричке с редкими остановками на полустанках, освещенных единственным фонарем.
Конечно, я ее обманывал — деньжата у нее водились, и медали золотые, и большая трехкомнатная квартира от бабушки.
С обмана-то все вообще-то и началось, помню, мы ехали вместе в метро, и она задремала, такая милая и уставшая. Я вытащил из кармана ее спортивок косарь и сводил ее в кафе — на этот самый косарь.
Она так никогда и не догадалась, и мне было так приятно — что она не догадалась. Значит она не думала обо мне так, да?
Вообще-то девчонка она была такая строгая, чувствовалась в ней дисциплинированность, ответственность, повадки человека, который был заточен на успех, долго на него работал. Я стал с ней жить, я себя считал завидным женихом: невеста всяко при дозе. Аня так не считала. Она считала, что я долбоеб, и что я такой одинокий — короче, достоин всяческой жалости, любви, и необходимо мне чувство локтя, тогда я исправлюсь.
Короче, она пустила нас с Вадиком жить к себе, и Вадик целыми днями синячил у нее на кухне.
А я, между прочим, Анечку любил. Ну, как умел — умею я это дело не то чтобы хорошо.
Помню, как у нее в комнате было темно, помню окна за шторами, и пахло свечами с ванильным запахом, а свечки эти были почти единственной сентиментальной женской фигней, которую она себе позволяла. Аня жгла их по вечерам, и, когда мы ложились спать, оказывалось всегда так душно, но я не открывал окно, она боялась, что ей продует спину.
Я лежал в ванильной духоте и терпел, хотя никак не мог заснуть. Я не хотел, чтобы она простыла. Мне казалось трогательным, что она любит тепло и ванильную свечную духоту.