А Анечка стояла, подавшись вперед, и улыбалась. На ней был голубенький спортивный костюм, и она размахивала ленточкой.
— Ужас, — сказал Вадик.
— Ты и есть ужас, Вадя, — сказал я.
Анечка, накинув халат, вышла к нам.
— Это Коктебель, — сказала она. — Красивая фотография, да?
— Жуткая, — сказал Вадик.
— А мне нравится. Как на дискотеке. Сколько тебе тут?
— Шесть, по-моему.
Потом мы втроем пошли на кухню, есть сладости, а среди ночи мне пришлось переться в круглосуточный «Макдональдс», чтобы Анечка оценила крутость картошки фри со сгущенкой.
А дальше, ну, завертелось, и это была классная жизнь. Денег у Анечки было достаточно, и я не хотел, чтобы она прямо начинала с героина. Мне было, что ей, как хорошей девочке, показать.
И началась какая-то дикая клубная туса с моими мутными знакомыми. Я сидел на системе, но в тот момент расслабился — потому что вернулись быстрые, я снимался на них с кумаров, и мне показалось, что с героина я, в общем-то, слез.
Вернее, я оказался на бесконечном уродливом спидболльном маятнике — снимался с кумаров мефом или амфом, а потом отходос глушил героином.
Торговля тоже шла, учитывая круг общения, но вообще тот период своей жизни я помню мало, он почти полностью состоит из бесконечных приходов и отходосов. С Анечки я имел много денег по-честному, но еще и подворовывал у нее — просто так, даже без надобности.
Все сияло, вертелось, долбило по ушам. Какие-то бесконечные мутные люди, и мы с Анечкой, все время пьяные и упоротые.
Я видел, как она меняется. Когда я встретил ее, она была цветущая, подтянутая, даже несмотря на свою травму не растерявшая форму. Чем дальше, тем более тощей она становилась, крошились ее зубы, и мне было стремно за этим наблюдать.
И как-то я сказал вдруг:
— Хватит.
Я никому еще такого не говорил.
Я сказал:
— Аня, давай с тобой жить.
— А мы что делаем? — спросила Аня. Мы собирались в клуб, она натягивала колготки.
Я сказал:
— Мы умираем. Давай попробуем почиститься, а?
Не то чтобы это я, Господи, не хотел умирать. Но я не хотел видеть, как умирает она. Героин Анечка тогда уже пробовала, но на системе еще не сидела. И я боялся за нее.
Вадик теперь чаще сидел дома. Ему, по-моему, нравилось у Анечки, нравился сладкий запах, и сама Анечка тоже.
Неделю мы отходили от всего, употребленного нами, я кумарился по-черному, Анечке было полегче, а Вадик нас сторожил. Вот, Господи, он-то как раз был сторож брату своему.
Через неделю мне пришлось выйти, чтобы продавать товар. Я свою жизнь не ценил. Но мне хотелось, Господи, честное слово, хотелось, спасти Анечку. Я не мог бросить работу, и не ширяться с такой работой не мог, но старался скрывать. А она все время говорила: скучно живем, хотя я старался ее развлекать. Помню, мы тогда много ходили в кино.
Не знаю, любил ли я ее больше всех других своих девок. Жалел точно больше.
Потом Анечка забеременела. Я сначала хотел уговорить ее на аборт, но вдруг она сказала:
— В ребенке есть хоть какой-то смысл.
Она сказала это задумчиво, а потом выбросила пачку сигарет в мусорку, к использованному тесту.
Я вытащил сигареты из мусорки и пошел на балкон курить.
— Ты беременна, я — нет!
Она засмеялась.
— Но не накури в комнату, — крикнула она.
А я, смоля сигарету и глядя на то, как играют дети на площадке, думал, а, может, не все потеряно?
Ну, например, можно продолжиться в детях. Ты же это рекомендуешь, Господи?
Я не очень хотел, но мне хотелось, чтобы Анечка была жива. А ребенок мог помочь ей окончательно завязать.
Она зашла ко мне на балкон, запахнутая в куртку, хотя обычно так не утеплялась.
— Давай оставим, — сказала она.
— Давай, — сказал я. — Только я всю жизнь живу, как будто завтра умру. А теперь что ли по-другому придется?
— Ну да. Но это будет здорово.
Я кивнул.
— Лады, почему нет. Может, мы с Вадиком паспорт получим. Хотя бы один на двоих. Устроимся на работу. Нормальную.
И Анечка кивнула мне, а потом она стала, ну, нормальной. Ходила в женскую консультацию, снова решила есть здоровую еду. Она меня никогда не упрекала, что я барыжу, а Вадик хуи пинает. Но я все равно чувствовал себя несчастным рядом с ней.
Впрочем, я многое готов был отдать за душные, напоенные свечным запахом ночи с Анечкой.
А потом, Господи, случилось, как случилось. Эту историю рассказывал я тебе уже миллион раз.
Я проснулся в Анечкиной крови, а дальше скорая, и чистка, и вот это все тайно-женско-темно-стремное, о чем она подробно никогда не говорила. Может, сказались наркотики, но употреблять она бросила еще до беременности. Врачи, вроде, говорили, что дело в ее травме.