То есть, с Полиной вышло ужасно, но тут-то я старался. Да, может, я не понимал, как теперь оно все будет, может, не собирался менять свою жизнь, но я не хотел, чтобы ребенок исчез.
Правда, Господи.
Это случилось по воле твоей, не по моей.
Ну и вот, в общем, возможно в расплату за то, что мы с Анечкой так активно творили до.
Помню эти дни, пока она лежала в больнице, я все время старался проводить, если не с Анечкой, то под окнами ее палаты, а вечером Вадик жег ее свечи и нюхал огонь.
— Тихо, — говорил я. — Обожжешься.
— Если бы с мамой такое случилось, нас бы не было, — сказал Вадик. — И не было бы всего.
— Это хорошо или плохо?
— Это нормально, — сказал Вадик, и мы пошли смотреть кино.
Потом я поехал забирать Анечку и встретил по дороге другую женщину, которая крепко ассоциировалась у меня с уменьшительно-ласкательным именем — Сонечку.
Лицо ее заострилось, стало еще благороднее. С ней шел паренек лет пяти с сумкой для спортивной формы за плечами. Больница, куда положили Анечку, располагалась недалеко от дома Сонечки, и я даже не удивился.
— Саша, — сказала она.
— А как ты узнала?
— У Вадика своеобразный взгляд.
— Это да.
Мы помолчали. Паренек, одновременно похожий на Сонечку и на ее большого, доброго парня (теперь, наверное, мужа) неловко пинал камушки.
— Злишься на меня? — спросил я. — За то, что я тогда тебя обманул.
— Почему же? — спросила Сонечка. — Вольному — воля.
Красивая русская пословица, по-моему, или поговорка: как вернее, Господи?
Красивая, звучная, а главное очень о той жизни, которой человек на твоей Земле живет.
Я сказал:
— Ты хороший человек. Ты не виновата, что мы вот такие вот.
— Надо было быть внимательнее, — сказала Сонечка. — Я думаю, что было бы, если бы я забрала вас к себе. Тогда еще, в самом начале.
— Ну, была бы несчастная, — сказал я. — Тут не в тебе проблема, это точно. И ты ни в чем не виновата.
— Я знаю, — сказала Сонечка. — С психологической точки зрения, сомнений в этом нет. Как ты?
— Да у меня у девушки был выкидыш, — сказал я растерянно.
— Сочувствую. Но вы справитесь.
— Спасибо.
Я старался создать правильное впечатление. Но ты же знаешь, Господи, как я выгляжу: как будто дул шмаль, болея гриппом, а потом плакал всю ночь.
И выделываться, главное, было вовсе не нужно — вольному воля.
Так мы и распрощались с Сонечкой. Прошло время, когда она могла нам чем-то помочь.
Напоследок, едва об этом вспомнив, я спросил, наконец, о том, где похоронена мама. Участок Сонечка на память не назвала, но назвала кладбище, Митинское, на котором лежала и Полина — мы с мамой разминулись. Первым делом я подумал туда поехать, увидеть маму, увидеть ее могилу, но потом понял, что не хочу ставить точку в моей любви к ней. Это ведь будет значить, что она правда умерла, никуда не уехала, а просто умерла, как многие люди, которых я знал. А я хотел любить ее бесконечно, в том вязком тумане, которым затянута была моя жизнь, мне все еще нужна была мама, или хотя бы мысль о ней.
Я вдруг вспомнил, как представлял себе, только оказавшись на вокзале, что она жива, и что она однажды приедет, сойдет с любого возможного поезда, и мы будем обниматься.
В общем, забрал я свою Анечку, а моя Анечка дома первым же делом ширнулась. Это раньше она только баловалась, а теперь-то у нее никаких тормозов не осталось. И я не смог ей отказать, ведь ей было больно.
— Странно, — сказала она, блаженно откинувшись в кресле после того, как я ее проставил. — Я люблю его и скучаю. Хотя мы не были знакомы.
Я сказал:
— Блин, Анюта, милая, не знаю, что тебе сказать. Все это так хреново.
— Так хреново, — повторила она и заплакала, но странно, с героиновой изморозью на лице — почти без выражения. Потом Анечка провалилась в полусон, а я сказал Вадику, что видел Сонечку.
Вадик пил водку. Он спросил:
— Где?
— Даже не думай.
— Я не хожу к ней.
— Я знаю.
— Все равно интересно, где.
— У больницы.
— Она болеет?
— Нет, с сыном шла откуда-то. Из бассейна, наверное. Блин, не знаю. Откуда я знаю? И что я вообще несу?
Короче, начались безрадостные времена, но были они недолгими. Я то поддавался Анечкиному напору и давал ей героин, то пытался ее спасти, один раз даже хорошенько перекумарил, это был сущий ад, но я справился, безропотно убирал за ней блевотину и слушал ее проклятья, которых вполне заслужил.
В ребенке и правда был хотя бы какой-то смысл.
Потом Анечка все равно передознулась (неслучайно, как мне казалось), и я тогда сдался, вызвал скорую и уехал, это ты тоже уже знаешь, Господи. Я забрал с собой только Вадика, но он и так был мой. Я даже не взял Анечкины деньги. Вообще из ее дома ничего не взял. А это в моем случае много значит.
Родители Сереги, видимо, вышли из дефекта и отказались нас пускать, Серега не мог сказать прямо, но я понял. Мы поехали к Гоше, в последнее место на Земле, где нас ждали, и Гоша нас принял, но только с условием, что я завяжу.
— Да, — сказал я на автомате, хотя я врал.
В ту ночь я еще не знал, что с Анечкой стало, но мне приснился кошмар. Под героином кошмары снятся очень редко, но, если все-таки снятся, то это обычно выдающиеся чудовища.
В общем, снилось мне, что мы с Анечкой сидели за столом и ели яичницу с хлебом, и вдруг она что-то выплюнула, маленькое, черное и пульсирующее. Я сразу подумал, что это смерть. Чем-то оно напоминало зародыша, только вместо крови у него была словно бы черная смола.
Оно росло и росло, и уже весь стол утопило в черной жиже. И Анечка вдруг ушла, хлопнула дверью, а я остался сидеть. Ее смерть лежала передо мной и пульсировала, жижа текла на пол.
Я проснулся от сигнализации во дворе и больше не спал.
Через пару дней мне написала одна из наших общих героиновых подружек. Написала так: «Ани больше нет».
Не знаю, с чего она взяла, что я не в курсе. Наверное, знала меня лучше, чем я думал.
Я сказал Вадику:
— Опять я сбежал. Я всегда сбегаю. Если бы я ее не бросил, она была бы жива?
— Она, наверное, хотела умереть.
И вот, помню, я вместе с Вадиком поехал в «Шоколадницу» на улице Забелина и ел блины, запихивал их в рот, хотя почти не чувствовал вкуса.
Мне было так больно, что уже не хотелось плакать.
Вольному — воля, думал я, пожирая один блин за другим. Вольному — воля, и все тут.
Вадик сидел напротив и смотрел на меня очень пристально, словно старался понять, когда же я, наконец, заплачу.
Но я только ел блины и совсем не плакал.
— Хорошо, — сказал Вадик. — Что ты не плакса.