Ну да, Санта Муэрте, и сектор невостребованных, и шоссе слез посреди праздника. Никто из них так и не вырос, я помнил их смутно, но здесь, в Воскресенске, или в центре Москвы, или где мы на самом деле находились, эти мальчики и девочки жили.
Или, во всяком случае, они заказывали коктейли и картошку фри, ели и пили вдоволь.
Мы продвигались. Случайные люди: наркоманы, которые покупали у меня, а потом пропали, или, вот, мелькнуло уродливое и улыбчивое лицо Расула, все оборачивались ко мне. Но кроме моих мертвецов были совсем незнакомые дамы в красивых платьях, они обсуждали туберкулез.
— Вы видите? — спросил Вадик.
— Да, — сказал Гоша. Мы с трудом нашли столик в углу.
Гоша сказал:
— Что ж, мы в самом деле в Воскресенске. Что скажете?
Серега сказал:
— Думаю, теперь окончательно ясно, что вслед за нами придут машины. Но вдруг искусственный интеллект будет не лучше нас?
— Согласен, — сказал я, чихнув снова. — Как они могут быть лучше нас, если мы их придумали?
— Дети обычно лучше родителей, — сказала царевна Кристина.
— Вот это не факт, — сказал я. — Вы лучше своей маменьки?
— Нет. Моя маменька куда лучше меня. Но здесь весь мир обернулся вспять.
А рядом сидели те беззаботные женщины в шляпках и обсуждали туберкулез.
Я сказал:
— Закажу что-нибудь перченое.
— Нет уж, — сказал Гоша. — У нас будет достаточно еды.
Гоша посмотрел на Мстислава, а Мстислав смотрел на нас всех с самодовольным видом, как Чэн Бенхуа на японских солдат. Он сложил руки на груди, потом сказал:
— Ну, тут уже ничего не исправить.
Затем он выхватил у Гоши из рук нож и вонзил его себе в грудь.
— Ой, — сказал Серега. — Ему придется ломать себе кости, это весьма трудно. Ацтеки, между прочим, предпочитали доставать сердца через желудок.
Но кости, словно у женщины, которая дает жизнь ребенку, расходились сами, и Мстислав вытащил свое сердце, грохнул его сверху.
— О, — сказал Вадик. — Хорошо, что меню под стеклом. А я сладкого хочу.
Мстислав подался назад и сложил руки на груди с видом очень обиженным. У меня же страшно болела голова, и горло болело все сильнее, и текли сопли из носа.
Когда болеешь, думал я, глядя на бьющееся на стекле сердце, так хочется вкусненького, но зачем? Ведь вкуса-то почти и не чувствуешь.
Одна из женщин рядом, кажется, упала с лошади, она повредила шею, и шляпку, и умерла много лет назад.
Питерский солевой наркоман Евгений сказал:
— Это чудо, но я не вижу здесь свою жену, и, тем более, дочь. К счастью, к счастью.
Мстислав подозвал официанта, схватив его окровавленной рукой за фартук.
— Добрый день, — сказал Гоша.
— Добрый вечер, — сказал официант.
— Приготовь нам вот это, — сказал Мстислав и улыбнулся. Я снова подумал о лице Чэн Бенхуа перед казнью. Но казнь-то ведь уже состоялась?
— Но нам нечем расплатиться, — сказала царевна Кристина.
— А три бриллианта, что я получил за ваше спасение? - улыбнулся я. Я достал их из кармана шинели и, не жалея, сунул официанту. Он принял плату, и ни один мускул не дрогнул на его спокойном лице.
Официант плюхнул сердце на поднос и унес.
— И водки, — сказал Вадик.
— Никакой водки! — крикнул я. — И ежевичный лимонад! Ненавижу ежевику! Хочу знать, что множество ежевик погибло, чтобы я мог пить этот лимонад!
— Как-то по-детски, — сказал Вадик. Мимо нас протиснулась Катя. Она была старше, чем я ее помнил.
— Катя! — крикнул я. — Катя, привет!
На ней была кожанка с чужого плеча, и я почему-то подумал, что она попала в автокатастрофу, но не мог себе объяснить этого чувства.
Она села за столик к Полине и Анечке. Они, тощие и смешливые, ели пирожные. Мне казалось, они обсуждали меня. Не зло и не обиженно, а просто потому, что мы знакомы. И мы любили друг друга. Как-то, когда-то. А обсудить это интересно.
Я встал из-за столика, кинулся к ним, но, когда добежал, расталкивая народ, оказалось, что там сидят какие-то другие девочки.
— Подождите, — сказал я. — Тут сидели девушки. Мои девушки. Бывшие девушки. Они меня простили?
— Да, — сказала мне высокая блондинка. — Очень красивые девушки. И, конечно, они вас простили. Здесь все всех простили.
Когда я возвращался, мы встретились с Валеркой. Он толкнул меня в плечо, сильно и болезненно:
— Смотри, куда...
— О, — сказал Вадик. — Это Валерка. Я его убил. Вон еще люди, которых я убил — смотри.
Но я не хотел туда смотреть. Я сказал Валерке:
— Я не простил тебя! И иди на хуй!
Тут две дамы в шляпках (у одной из которых были проблемы со всем: со шляпкой, с лошадью и с шеей) сказали мне:
— Не надо такого. Здесь все простили всех. Пусть даже неохотно. Но никто на вас не злится. Это тяжело — всех вокруг простить, и получится у вас не сразу.