— Да, — сказала вторая, туго затянутая в корсет. — Вон там сидит мой ухажер. Он застрелил меня прямо в сердце. И я простила его.
— Но почему?
— А зачем быть злой?
И правда, какой в этом смысл?
Я снова сел за столик.
Мстислав сказал:
— Скоро вам попадут мое Сердце. Что будете делать потом?
— Не знаю, — сказал я. — Наверное, решим, кто его съест.
— Я уже решил, — сказал Гоша. — Согласно моим принципам справедливо будет разделить Сердце на всех. Я думаю, что мир сошел с ума, потому что нам было больно, понимаете?
— Да-да-да, — сказал питерский солевой наркоман Евгений. — Мир не стоит слезинки ребенка, это очень классическая мысль, да?
— Примерно так. Но мы ослепли в своем эгоизме и злости. Поэтому я думаю, что нам стоит разделить Сердце. Чтобы понять многих других людей. Нам станет немного, но легче, и мы вместе найдем правильное решение.
— А если правильное решение — сражаться до конца? — спросила царевна Кристина.
— Значит мы будем сражаться до конца, — сказал Гоша. — Если мир сошел с ума из-за того, что мы долгое время были несчастны, значит нам и необходимо что-то понять.
— Очень мудро, Гоша, — сказал я. — Наверное, я когда-то и вправду решил, что мир, который причиняет мне боль, не должен существовать.
— А теперь ты должен понять, как мир велик, и как много в нем счастья и боли на самом деле, не только твоих, а общих. Впустить это в свое сердце, — сказал Гоша.
Дамы за соседним столиком подхватили.
— Как это мудро!
— Как мудро!
Мстислав сказал:
— Потому что, в конце концов, это и есть жизнь.
— А ты?
— Я оставил кусочек сердца внутри себя, — сказал Мстислав. — Ведь я самый хитрый на свете. Что бы там ни было, я всегда остаюсь.
— Как первобытная витальность, этакое персонифицированное желание жить, — сказала царевна Кристина.
Я пощупал свой лоб — он горел. Я пощупал лоб Вадика, и он был еще горячее, а «Панадол» у нас закончился. Я поставил пустой пузырек на стол.
— «Парацетамол»? — спросил я. — У кого-нибудь есть «Парацетамол»? «Ибупрофен»? Что-то в этом духе?
Таблетки вложили мне в руку. Я посмотрел на дающего, и это был Джек. Он улыбался мне своими мелкими зубами.
— Пей таблетки и не грусти, — сказал Джек.
— Но это же не антидепрессанты, — улыбнулся я.
— О, — сказал Вадик. — Ты извини.
Джек пожал плечами.
Он сказал:
— Хуйня случается. Мир, братка?
— Мир, — сказал я. — Как карта Таро. Моя девушка Полина этим увлекалась. Ты ее не застал.
— Красивая?
— Вон там сидела.
— Познакомлюсь.
— Хорошо, а то она меня больше не любит.
Я заметил причесанного и хорошо одетого Севку-бомжа с вокзала. У него совсем не было пальцев на одной руке, но он мне помахал.
— Привет, — сказал я полушепотом. Сидел на удобном угловом диванчике повесившийся когда-то Гена, он наливал своей умершей от рака мамусе чай из прозрачного чайничка.
— Привет, Гена! — крикнул я. — Спасибо за книгу про животных! Я очень-очень долго ее любил!
— И я тоже, — сказал Вадик. Гена крикнул:
— Надеюсь, вы прожили хорошую жизнь!
— Вольному — воля, — сказал я, и Генина мамуся почему-то засмеялась.
— И вам спасибо, — сказал Вадик. — За то что вы нас любили!
— Спасибо!
Принесли сердце Мстислава. Он засмеялся и сказал:
— До чего же оно хорошо выглядит. А какое, наверное, вкусное. Сам бы и съел.
— Подождите, — сказал я. — Подождите, мы же ждем еще одного человека.
— Понимаю, — сказал Гоша.
Санта Муэрте, думал я, сектор невостребованных, и шоссе слез.
В мире столько печали.
Но и радость есть тоже, и потому, только потому, мы должны тебя увидеть.
Она зашла в «Шоколадницу» на улице Забелина, распахнула дверь, неловко отряхнулась, и так я узнал, что на улице пошел снег. Я, больной и счастливый, бросился к ней, расталкивая народ, и Вадик бросился вслед за мной.
Она была холодной после улицы. На ней не было полиэтилена, но было незнакомое мне гранатовое ожерелье. Я знал, что оно означает, но был рад, что вижу его именно так, а не таким, каким оно должно выглядеть на самом деле.
— Я тебя люблю! Люблю! — говорил Вадик.
— Зачем ты оставила нас?
Мама поцеловала в щеки меня и Вадика. Она сказала:
— Бедные мои котята.
У меня была и обида, и любовь — как тогда, когда перед Новым Годом она оставила нас в магазине на целый день. Только не было доброй тетеньки-продавщицы, певицы-продавщицы, а были долгие годы не пойми чего.
— Я люблю тебя.
— Я люблю тебя.
— Я люблю вас.
В конце времен все всех любят, даже смерть уходит, и остается только любовь.
Мама села за соседний столик к важным тетенькам в шляпках, они подвинулись и снова принялись обсуждать свой туберкулез.