— У моего мужа был туберкулез, — сказала мама.
О, она умела быть душой любой компании. Мы вернулись за столик. Из напитков мне подали «Терафлю», и я запил им таблетки — чего, конечно, никогда не стоит делать за пределами «Шоколадницы» на улице Забелина, что стоит в городе Москве и в городе Воскресенске одновременно.
— А где ежевичный лимонад?
— Он слишком холодный, — сказал Гоша. — И призывает к ненависти, пусть даже и к ежевике.
На маленьких тарелочках перед каждым из нас лежал кусочек Сердца. Такой маленький, такой незначительный.
Мстислав поглаживал дыру в груди и говорил:
— Только попробуйте сказать, что это невкусно.
Я глотнул горячего «Терафлю». Хоровод знакомых и незнакомых лиц закружился передо мной.
Гоша насадил кусок сердца на вилку. Всем досталось по кусочку, даже питерскому солевому наркоману Евгению.
Вдруг я увидел, что все мы очень уставшие.
Серега сказал:
— Было хорошо посмотреть на мир, и на всякие страшные вещи в нем.
Гоша сказал:
— Я рад, что многое узнал. Надеюсь, я сумел стать неплохим человеком, несмотря на исходные данные.
Царевна Кристина сказала:
— В этой жизни я любила, и у меня была семья, и мы были счастливы — а больше ничего не надо.
Питерский солевой наркоман Евгений сказал:
— А какие чудные я писал стихи, о рассветах, об автобусах, и обо всем остальном.
Мстислав сказал:
— Что до меня, то я буду всегда, меня не остановить, и ничем не извести. Вымрете все, а я только чуть поменяюсь, и все равно, может, отправлюсь к звездам, коли Бог даст.
— Давайте это сделаем, — сказал я. — На счет три.
Ноль — наркоманы и проститутки, и бомжи, и все те, кто почти забылся.
Раз — Полина и Анечка, бедные мои девочки, которые сделали это сами.
Два — мой друг Джек, нашедший покой между двумя бетонными плитами.
Три — моя любимая мама, ее нежное, кукольное лицо и милая улыбка.
И вот я съел кусочек Сердца. Оно вмещало все это, и даже больше, намного больше.
Я все-все понял, и тогда я тоже всех простил.
***
Да, Господи, вот и подходит к концу наше путешествие в мир полной моральной деградации.
К сожалению, конец этого путешествия содержит в себе и конец всего путешествия.
Мы остановились у Гоши. Он снимал комнату у строгой хозяйки, и не мог нас долго тут держать. Так он и сказал, строго, но справедливо. Гоша был теперь зачислен в университет и должен был стать биологом, а конкретно — палеонтологом.
Он долго сомневался между биологией и историей.
— К счастью, — говорил он. — Везде пригодится латынь.
Возиться со скелетами и читать Тацита в оригинале было, по его мнению, почти одинаково соблазнительно. Но скелеты все-таки победили.
Гоша сказал, что скоро он въедет в общагу, так что в любом случае нам придется уйти. Но он готов нам помочь через благотворителей: с документами, с реабилиташкой, и с прочим. Обещал, что никто не будет задавать лишних вопросов.
Короче, насел он нас нас конкретно, и, наконец, я сказал:
— Ладно, ладно. Дай неделю в себя прийти. Ну она же умерла.
Я грустил об Анечке, Господи, я говорю тебе честно.
Я любил ее сильно, хотя, может, и меньше, чем нужно было бы ее любить.
Я все время вспоминал ее вены, которые она успела запортачить за очень короткий срок.
Но то было ее желание, а вольному — воля.
И вот есть Гоша, он студент теперь, и тоже вольному — воля.
Вадя все эти дни вставал рано и куда-то уходил, и я почему-то представлял, что ходит он на пробежку. Да и потом мы с Вадиком не хотели раздражать хозяйку, и вместо тоже часто ходили гулять, надолго. Я говорил:
— Вадя, ну вот почему ты такой враждебный?
— Потому что люди — хуи на блюде.
— Пообещай, что мы с тобой станем лучше.
— Станем лучше. А цыганки?
— Думают, что я в любом случае приползу за дозой.
— А ты не приползешь?
— Ну, у меня еще есть.
— А потом?
И все в таком духе, но мы, вроде как, правда готовились к новой жизни. Помню, сидели как-то в парке у озера, и вода так блестела.
Я сказал:
— Ты думаешь, я хороший брат?
— Ты мой брат, — сказал Вадик. — А я?
— Ты мой брат, — ответил я. — И ты хороший.
— Ну.
Вдруг Вадик сказал удивительно глубокую вещь. Он сказал:
— Все, в конечном счете, делают, что хотят. Вот я хотел убить Валерку, и я его убил. А ты хотел упороться — и ты упоролся. Все делают, что хотят. А потом говорят, что мир — плохой.
Я обнял его и сказал:
— Люди — хуи на блюде, один ты такой мудрый.
Мы сходили в продуктовый, взяли сухариков и пива, вернулись и еще долго смотрели на воду. Вдруг, после всего того дерьма, что случилось по моей вине и просто так — я почувствовал себя очень, ну, спокойным. И безо всякой наркоты.
Я сказал:
— Ну, попробуем начать. Знаешь, нас никто не неволит. Захотим, станем опять бомжами. Но придем хотя бы, с людьми познакомимся.
— Мне нравятся хорошие люди, — сказал Вадик.
На том и порешили. А через два дня Гоша позвонил мне на мобильный.
— Вадим, — сказал он. — В полиции.
— И в чем его обвиняют?
— В убийстве, — сказал Гоша. — Но я точно не понял. Сейчас поеду туда, но сначала тебя заберу. Он мне сказал, чтобы я тебе позвонил, чтобы я забрал тебя и успокоил.
Это было очень заботливо со стороны Вадика. Он-то знал, что я, бывает, реагирую очень резко.
— Ладно, — сказал я и удивился, что мой голос оказался точь-в-точь, как Вадиков.
В принципе, стоило ожидать, что Вадик когда-нибудь снова кого-нибудь убьет.
— Что там вообще случилось? Ограбление? Драка пьяная? Изнасилование?
Всего можно ожидать от брата моего, Каина.
— Я не знаю, я еду. Жди меня. Никуда не уходи.
— Понял, — сказал я. — Отбой.
Я вздохнул, пошел на кухню, налил себе молока из запасов хозяйки, потом вернулся в комнату и принялся искать свою нычку.
Я подумал: сейчас приеду туда вмазанный и с весом, и мы с Вадей вместе сядем, как мы когда-то и планировали, будучи детьми. Чего только не было у меня в жизни, а вот в тюрьме я еще не сидел. Даже удивительно.
Не знаю, Господи, глупый какой-то был план, но я ему следовал. Я проставился, а Гоша все не ехал, и я проставился еще раз, а потом выяснилось, что я переборщил.
Господи, мне необходимо ответить на последний вопрос, и чрезвычайно важный, случайно ли это вышло?
Наверное, не совсем.
Так или иначе, пока я ждал Гошу, голова у меня закружилась, и я помню, что я упал, и курил на полу, и сигарету затушил об ковер. В общем, вел себя как типичный я. Именно такого меня Гоша не хотел видеть у себя дома, как и моего брата-убийцу, наверное, не хотел видеть тоже.
Но все равно принял нас, потому что он был хорошим человеком, и потому что мы друзья.
Потом мне стало жутко холодно, меня стошнило, и я уснул. Мне снился Вадик, и мама, и как мы ходили в зоопарк, но все клетки были почему-то пустыми. Потом и сон растаял.
Гоша, мой дорогой, наивный Гоша, растолкал меня, нахлестал по щекам и сказал:
— Вставай, Саша, революция уже началась.
Какая революция? Все же было таким обычным еще утром, и что такое революция вообще — что-то из рокерских песен и учебников истории, а я люблю рэп и не доучился в школе. Я с трудом очнулся, веки были тяжелыми, и глаза резало от яркого света. Гоша стоял надо мной в какой-то незнакомой мне военной форме, в шапке, похожей на шапку Че Гевары. Лицо его расплывалось перед моими глазами, было полупрозрачным, словно нарисованным акварелью на тонкой бумаге. Все пахло огнем, но не дымом, а чистым огнем, самим жаром.
Я тогда, конечно, совершенно ничего не понял, зато в конце я понял все.