— Кто не закрыл окно? — спросил я, почувствовав ночную прохладу.
— Я, — сказал Вадик.
— Ты хотел умереть?
— Я забыл.
— Если бы зомби были злобными, то они залезли бы через это окно.
Вадик уговорил меня лечь на, заправленную пледом с кружащимися планетами и светящимися звездами, кровать.
— А что теперь будет? — спросил Вадик. — Ну, из-за того что этот Мстислав сожрал Сердце царевича.
Я сказал:
— Он придет в себя и сможет всеми нами управлять. Залезет к нам в мозги, и мы станем единым целым. Типа того. Знаешь, почему царь был такой слабый?
— Почему?
— Потому что у него не было Сердца. А так никакой революции бы не вышло.
Вадик сказал:
— И что тогда? Если этот Мстислав будет нами управлять — война закончится?
— Да, — сказал я. — Наверное.
— Жалко, — сказал Вадик. — Я не хочу, чтобы война заканчивалась.
— Все когда-нибудь заканчивается, — сказал я. — Все проходит, и это пройдет — знаешь такую мудрость?
— Это кто сказал?
— Царь Соломон. Это наш с тобой дружок Джек на реабелитухе узнал давным-давно.
Вадик почему-то засмеялся. Может, ему понравилось имя царя. Я вспомнил Анечку, ее маленькие ладошки. Вадик, помедлив, лег на кровать рядом.
— Подвинься.
— Тебе не стыдно? У меня сотряс.
— А я себе череп проломил, ты помнишь?
— Помню.
— Совсем не было больно.
Полоску золотого света за дверью дергало туда-сюда из-за теней. Вдруг Мстислав запел что-то протяжное, пьяно, хрипло и стремно. Песня была о темном лесе и о лесных птицах, но я мог различить только отдельные слова.
Потом я услышал голос Гоши:
— Придется вас привязать.
Голос его был спокойным, как металлический якорь, тонущий в штормовом море.
— Пожру вас! — говорил Мстислав. — Пожру!
Вадик спросил меня:
— А ты думал когда-нибудь, кто из нас настоящий, ты или я?
— Чего?
— Ну, кто и так должен был родиться, а кто отпочковался от него.
— Это так не работает, — сказал я. — Оба настоящие.
Мы с Вадиком были зажаты между золотом жар-птициного света и серебром света звездного.
— Потолок кружится, — сказал я.
— Везуха, — сказал Вадик. — А теперь мы что будем делать?
— Не знаю. Поведем его в Центр, наверное. Если Центр еще существует. Я отвык уже что-нибудь делать, а ты?
— Надеюсь, нам кто-нибудь встретится, и мы его убьем.
— Ну ты и еблан.
— Сам еблан.
— Нет, ну ты приколись — мы нашли Сердце царя, и тут же его проебли.
— Оно упало в желудок колдуну.
— Что за тупая идея была его в суд вести?
— Ну теперь-то точно надо. Ты из-за Анечки расстроился? — спросил Вадик.
— Нет, меня по голове ебнули.
Мы надолго замолчали, и я вдруг почувствовал, что еще пьяный.
— Ты бухой? — спросил я Вадика.
— А помнишь я в первый раз набухался, а ты тыкал меня рукой в плечо и спрашивал: ты бухой, Вадя, ты бухой?
Я засмеялся.
— Помню, — сказал я.
— Давно это было.
— Охуенно давно, тысячу лет назад.
— Я по ней скучаю, — сказал Вадик. — У нее была квартира такая. И пахло всегда сладко. Строгая была.
— Да, — сказал я. — А Полину помнишь?
— А Полина померла?
— Да.
— А почему сегодня не пришла?
Вот в таком духе мы и говорили, и я вполуха слушал, как за стеной Гоша увещевает Мстислава успокоиться. Нет, ну правда, что за имечко?
— Не хочу отсюда уходить, — сказал Вадик. — Я привык.
Мне стало его жалко — что за жизнь, поток никем не контролируемых, ничем не остановимых перемен. Потом я задремал, а Вадик еще что-то говорил про то, что он уже к одеялу привык, и водка еще есть — один плюс, вдруг кого встретим, и можно будет его убить.
***
Господи, вынужден рассказать тебе и про Вадика — про его необычайную чувствительность к материям тонким и загадочным. Сам Вадик за себя не заступится, только я за него заступлюсь. Тем более, мы ведь фактически один человек, так? С генетической точки зрения, если ты таковую принимаешь за правду.
Итак, дела дальше были таковы: мама быстро рассталась с тем мужиком из Люберец, и нам больше не пришлось ходить через пустырь в школу, но и в общагу мы не вернулись. Стремительно мама познакомилась с другим чуваком, дядей Геной. Дядя Гена был бухгалтером в какой-то полукриминальной фирме и жил со своей мамусей. В целом он был человек покладистый, но иногда, задолбанный унылой работой и отсутствием всяких перспектив на интересную и насыщенную жизнь — вдруг психовал.
Если честно, дядю Гену я запомнил, потому что он был ебнутый.
Он говорил, что по достижении какого-то офигительного технического прогресса люди воскресят всех мертвых и сделают разумными всех животных, потому что того требует истинная доброта, которой мы достигнем, когда новейшие изобретения позволят избавиться от болезней, бедности и даже смерти. Следующий шаг, конечно, помочь всем остальным несчастным — мертвым или неразумным.