Вадик решил быть кабаном, они в нашем воображении, хрен пойми с чего, получились такими то ли орками, то ли викингами. Короче, кабаны жили ради войны, все время вонзались друг с другом, и смерть в бою считалась у них высшей доблестью. Вот ты удивился, да? Ты же не создавал кабанов какими-нибудь там гиперхищниками. Но, по нашей концепции, именно убийство не ради пропитания, а ради развлечения и делало кабанов такими жестокими. Все дело в клыках, и в вечном мочилове кабанов друг с другом.
Дядя Гена решил, что он будет газелью Томсона. Мы долго добивались от него обоснования, и он сказал только:
— Потому что они очень нервные.
Потом приехала мамка, и дядя Гена сказал нам играть без него. Он, дескать, просто хотел, чтобы мы научились придумывать, изучать, и так далее.
Наша с Вадиком история была такая: кабан-воин приехал в город львов, вроде как в столицу, его попытался обокрасть шакал-клоун, когда он зазевался, чтобы посмотреть уличное представление, и их обоих бросили в тюрьму, шакала — за воровство, а кабана — за драку. Там они услышали, что львы собираются истребить всех других животных-хищников, а травоядных сделать своими рабами. Короче, львы у нас были злодеи. Детали львиного города придумывались у меня легко, я то и дело хватался за хвост какой-нибудь идеи и начинал ее раскручивать, и даже Вадику, по ходу, было очень весело, мы напридумывали кучу всего, и перед нами раскинулся волшебный золотой львиный город посреди саванны.
Мы еще очень нескоро выросли из этой истории, и даже до сих пор я — Саша Шакал, а Вадик татуху с кабаном себе на плече набил, уродливую — жесть.
С дядей Геной мы прожили полгода и, по сути, это было самое счастливое время в нашем раннем детстве. Вроде как у нас была настоящая семья: хотя дядя Гена был ебанутый, он все равно был суперклассный, и я даже думал: надо называть его папой.
Но я никогда не назвал.
Короче, он повесился. Там у него были какие-то крупные проблемы с его фирмой, и он психанул — потому что всегда был психованный, но на этот раз крыша у него съехала капитально.
Мы-то ничего не поняли, он отправил нас за мороженным, а, когда мы вернулись, дверь никто не открывал, потом пришли мама с Гениной мамусей, мы услышали крики и плач, нас быстро вывели.
Мама не взяла нас ни на похороны, ни на поминки, мы провели кучу времени с подругой Гениной мамуси — полной ее противоположностью. Сухощавая тетка заставляла нас убираться и делать все упражнения в учебнике математики подряд.
Мамка только потом рассказала нам, что случилось, только когда мы стали старше. А так мы тосковали по дяде Гене, и даже не знали — почему, что с ним случилось, как так вышло. Мы остались жить с Гениной мамусей, она была рада маме, и мама ей со всем помогала. Потом Генина мамуся заболела и стала сильно худеть, мама заботилась о ней, а мне все время казалось, что на плечах у меня сидит что-то огромное вроде большой жабы, и давит, давит, давит. Так прошло еще несколько месяцев, а потом из Америки вернулась Генина сестра и выгнала нашу маму, и нас, конечно, тоже.
Сестрица у Гены была та еще сука, но ее можно понять — приезжаешь к больной матери, а с ней живет какая-то левая девка со своим приплодом.
В общем, сестрица выгнала нас на приличных щах — дала маме даже какие-то деньги за заботу, уход и все такое прочее. Мы вернулись в общагу, и огромная тяжелая жаба слезла с меня, но я все равно скучал по Гене и по его мамусе.
Мама продолжала звонить Гениной мамусе, потом ездила к ней в больницу, а мы уже были достаточно взрослые, чтобы не оставаться с бабкой, а шароебиться и играть. В школу приходилось ездить далеко, и всякий раз, когда мы проходили мимо Гениного дома, жаба возвращалась ко мне на плечи. Я с самого начала, еще когда Генина мамуся жила дома, все говорил Вадику, что мы тоже должны ходить к ней, но, когда я решился, ее уже забрали в больницу, и никто нам не открыл, мы так и простояли два часа около обитой серым дерматином двери.
Я почему-то расплакался, а еще через пару месяцев мама вскользь упомянула, что Генина мамуся — того.
Как выразилась мама:
— Похудела и умерла.
В тот момент я это уже воспринял философски. То есть, мне стало грустно, но жаба не вернулась, и я больше не плакал — прошло время, и я, как многие пиздюки, начал забывать людей, которых долго не видел. Далекими-далекими стали казаться мне и поход в "Детский книжный", и завтраки с шоколадной пастой и соком, и вечно голодный рот Гениной мамуси, и Генин ментоловый "Салем", и его грубая американская сестра.
Выяснилось, что я не очень глубокий человек, короче. И вот постепенно мы стали жить совсем обычной жизнью — со злобной бабкой, постными щами, соседской поножовщиной и всем таким.