Вдруг как-то раз звякнула маме сестрица Гены. Она зачем-то хотела, чтобы мы с мамой к ней приехали. Я уже не очень понимал, зачем — когда там нет никого, кого я когда-нибудь любил. Но мама, безответная наша мама с чарующим взглядом манула, согласилась. Мы приехали к Гениной сестрице, как бишь ее по имени, я уж точно не вспомню. Она была старше Гены лет, наверное, на пять, но выглядела хорошо, ухоженно, и всегда в ней поблескивало что-то неприятно-заграничное: какой-то непривычный запах духов, какая-то странная манера одеваться. В общем, встретила она нас, вся такая в белом брючном костюме, и мы пили с ней чай. Тортик она купила сама.
Генина сестрица сказала, что квартиру продает и уезжает обратно в Америку. Она сказала, что очень признательна маме за то, что та заботилась о ее матери, и что ее мать просила передать нашей семье кое-какие вещи.
Мама сказала:
— Понятно.
Она вообще мало говорила и очень внимательно слушала.
Как-то так незаметно Генина сестрица стала ей что-то рассказывать, жаловаться, короче, всякие такие вещи и, по ходу, никто из них не вспоминал о том, как Генина сестрица когда-то маму выгнала. Нас отправили в гостиную, где мы жили когда-то, посмотреть мультики. Была только та самая, принесенная Геной, кассета с "Королем львом", и мы пересматривали его уже раз, наверное, в сотый. Мне дичайше нравилось пересматривать мульты, а потом и фильмы — в этом есть какое-то успокоение — ты уже знаешь, что будет дальше, и можешь ни о чем не париться. Мир под героином — это примерно так, ты тоже как будто знаешь, что будет, хотя ты не знаешь. Но тогда про героин я слышал только в криминальных сериалах, которые любила Генина мамуся, и до всего самого стремного было еще очень далеко.
Ну и вот, короче говоря, мы досмотрели до смерти Муфасы. Я плакал над этим моментом в первый раз, и, по-моему, во второй, может, даже в третий.
Вадик никогда не плакал. Он вообще прикольно смотрит кино: открыв рот и упырив пустой взгляд в экран. Выглядит он при этом так, словно ему сделали лоботомию, и по его лицу никогда нельзя сказать, нравится ли ему киношка, и понимает ли он вообще, что происходит на экране.
А тут вдруг — смерть Муфасы, которую мы оба видели миллион раз, и Вадик плачет. Он плакал беззвучно, и я это заметил только случайно на него глянув — для меня-то мультфильм был приятно-скучным.
Вадик сидел, уставившись в экран, и слезы катились по его щекам. В принципе, выражение лица его не особо изменилось, но слез было много, как крови из смертельной раны.
Я спросил его:
— Ты чего?
И Вадик сказал мне:
— Раньше не плакал над "Королем львом".
Вот, Господи, он человек куда более глубокий, чем я. Он понял, зачем плакать над "Королем львом", в чем смысл, почему это все так чудовищно грустно. И сидел, плакал весь оставшийся мультфильм, и я обнял его, и мы ничего не говорили. Мне тоже стало ужас как грустно, но я все-таки не плакал.
Ушли мы от Гениной сестрицы поздно вечером. Мамуся Гены передала нашей маме маленькую шкатулку с золотыми колечками и сережками. В шкатулке была записка: не хочешь носить — продавай.
В тот вечер мама была еще молчаливее обычного, а я все вспоминал Генину мамусю, прожорливую хохотушку, и не верил, что она похудела и умерла, хотя раньше принимал это все как факт.
Остатки торта Генина сестрица тоже отдала нам, мы ужинали этим тортом. Мы чего-то громко чавкали, и бабка, смотревшая телеканал "Культура", сказала:
— Шла бы ты нахуй отсюда со своими выблядками.
— Хорошо, — сказала мамка и улыбнулась.
Мне кажется, она хотела уйти завтра же, продав золотые цацки, собиралась снять комнату или типа того. Думаю, Генина мамуся тоже хотела бы, чтобы мы жили без бабки.
Но завтра не вышло, потому что к утру я заболел, у меня поднялась температура, и все в мире стало приглушенно-розовым. Я много спал, у меня все болело, и мне снились сны про львиный город, и про меня-шакала, бродячего артиста и комедианта, а, когда я просыпался, то читал нашу книгу о животных, и картинки отпечатывались у меня в голове, чтобы потом присниться.
Вадик так и не заразился, и ему приходилось долго ездить в школу на автобусе. Как-то раз мы с ним листали книгу, и он запарился:
— Кабаны не могут смотреть в небо, — сказал он. — У них такая шея, они не смотрят в небо. Да?
— Ну, — сказал я. — Так написано.
— Как же я тогда стану летчиком? — спросил Вадик. Он очень расстраивался и беспокоился, и мы весь вечер придумывали, как бы ему так извернуться, и быть все-таки кабаном-летчиком, пока до меня не дошло: летчику и не надо смотреть вверх, все приборы находятся прямо перед ним.
Тогда Вадик успокоился и сказал:
— Ладно.
Потом он пошел чистить зубы, а я гордо лежал с нечищенными зубами, потому что я болел, и меня никто не заставлял. Я уже почти заснул, когда Вадик вернулся. Он сказал, будто между делом:
— Сегодня в автобусе видел Гену с его мамусей.
— А? — спросил я, спросонья подумав, что неправильно его услышал.
Вадик повторил все слово в слово:
— Сегодня в автобусе видел Гену с его мамусей.
Я молчал. Я уже окончательно проснулся и снова знал, что они оба умерли, и что они не ездят в автобусах.
Вадик сказал:
— Я прямо перед ними сел, но они меня не заметили.
И я спросил:
— Ты поговорил с ними?
Вадик пожал плечами.
— Нет, — сказал он. — Мне как-то неловко стало, они же умерли.
Я покусал губы, подумал, что Вадик Гену с мамусей, наверное, с кем-то перепутал.
Вадик сказал:
— Генина мамуся была толстая такая, а мама говорила, что она похудела.
— А Гена?
— Ну, он курить хотел. Пальцами так: тук-тук-тук. По коленке.
Вадик нежно улыбнулся и сказал:
— Скучаю по ним.
Потом он, как ни в чем не бывало, лег спать, через некоторое время к нам пришла мама и пристроилась с краешку — мы росли, и помещаться на матрасе втроем становилось все сложнее.
Мама и Вадик спали, они одинаково тихо сопели, а я все думал, как Вадик долго ехал в школу на автобусе и встретил мертвого дядю Гену и его мертвую мамусю.
Вот, Господи, послушай — не такой уж он и конченный, ну, то есть, где-то подо всем слоем пепла и пыли, крови, мяса, строительного мусора и бутылочных осколков прячется нежный пятачок его души.
Пощади уж его, пожалуйста.