Гоша сказал:
— Я сочувствую вашему горю.
— Вы — мой враг, — сказала царевна Кристина.
— Идеологически мы находимся на противоположных сторонах, однако меня глубоко печалит страдание любого человека.
— Но ведь вы его причиняете.
— Потому что считаю необходимым делать это ради вероятного прекращения всяких страданий впоследствии.
Я думал, царевна Кристина будет спорить, но она взялась за вилку и нож, и стала аккуратно отделять кусочки мяса от костей, глотая свое жадное нетерпение.
Гоша сказал:
— Заходи, Саша.
Я сказал:
— Доброе утро. Что там злое зло? Жив покамест?
— Пока держится, — сказал Гоша. — Он привязан. Поможешь мне его покормить?
— О, да без проблем.
Я сел за стол и принялся поглощать сладкое мясо неведомой птицы. Моя любимая тема: разгрызть мягкие косточки у курицы или у кого-то типа курицы, и выедать черный костный мозг — слаще и вкуснее в мире вообще ничего нет. Пришел завтракать Вадик, и я все ждал, пока он закончит есть, чтобы забрать оставленные им кости. Потянулся я было и к тарелке царевны Кристины, но Гоша ударил меня по руке.
Он сказал:
— Хватит с тебя.
Пить утром не стали, решили заварить кофе, он был у нас в достаточном количестве, и поплыл над кухней чудесный, домашний теплый запах. Все молчали, и я спросил:
— Так, братва, ну, и царевна, какие теперь у нас планы?
— Необходимо связаться с Центром, — сказал Гоша. — Мы должны сохранить сосуд с Сердцем, в противном случае нести его придется кому-то из нас.
— Ну вот, — сказал Вадик. — А я хотел его убить.
Гоша сказал:
— Постарайся быть более сдержанным, Вадим. Существование всего мира зависит от того, насколько сдержанным ты будешь.
Вадик удивился легшей на него ответственности и рассеянно кивнул. Я сказал:
— И как мы эту тварь будем терпеть?
— Он пока что абсолютно безопасен.
— Видал я вчера, как он безопасен.
— Если бы он был в полной своей силе, он бы тебя убил, — сказал Гоша.
— Ну да, а так даже крови почти не было — пускай он, сука, меня пиздит.
— Этого мы ему позволять не должны.
— Ты выкинь эту свою гуманистическую чушь из головы, — сказал Вадик. — Уже тысячу лет идет гражданская война, а тебе все мало.
— И каковы твои предложения?
Вадик закурил, затянулся, пепел скинул в жирную тарелку.
— Надо всех убить, — сказал он.
— Что?
— И не будет больше страданий. Если всех убить. Ты же палач. Ты должен меня понять.
Гоша сказал:
— Убийство может быть оправдано только в том случае, если оно может спасти больше жизней, чем отберет.
— То есть, если хотя бы двоих спасет — уже вполне норм, — сказал я. — А что делать с телками, которые на аборты бегают? Вроде как она убивает, но ее убийство никого не спасет.
Гоша сказал:
— Интуитивно все вполне ясно, не выворачивайте все наизнанку.
— А что ясно? — спросил Вадик. — Мне ничего неясно.
— Потому что ты, Вадим, страдаешь от моральной идиотии.
— Ты что, идиотом моего брата назвал?
— Из песни слов не выкинешь, — сказал Вадик. — Я не обижаюсь.
— Я не имел в виду, что ты в целом глупый. Я имел в виду, что у тебя нет чувствительности к вопросам морали и нравственности.
Царевна Кристина молчала, ее печальные, покрасневшие глаза остановились на жар-птице, которая, без сомнения, осушала ее слезы.
Гоша сказал:
— Царевна, я не вижу причин причинять вам какое-либо зло!
— Как и я!
— Тихо, Саша. Так вот, вы свободны, мы вас не удерживаем. Однако, я посоветовал бы вам добраться с нами до Центра. В лесу вы погибнете.
Царевна Кристина сцепила руки в замок с тем с молоком матери впитанным достоинством, которое легло в основу многих аристократических портретов.
— Я хотела бы сопровождать убийцу моего брата. Он несет в себе собственность нашей семьи. Часть моего брата.
— Хорошо, — сказал Гоша. — Но ваша личность должна оставаться в тайне.
Царевна Кристина кивнула. Оставить ее личность в тайне в такой пустоте несложно — почти все, кому это могло быть интересно, умерли.
Потом Гоша налил всем черный кофе, куда пришлось бухнуть огромное количество сахара, чтобы он не так горчил. Жизнь, которая, вроде как, почти потеряла смысл — снова его обрела. Гоша выглядел радостным, его спокойствие вселяло в нас уверенность.
Меня, конечно, взволновало путешествие к Центру, если только он есть на свете, ведь там, наверняка, меня наградят. Или казнят.
Еще там могут быть наркотики.
Что касается Гоши, Гоша мечтал о том, чтобы все люди стали счастливыми. В этом он напоминал мне ебанутого дядю Гену. Все люди не могут быть счастливыми, и живыми, и все такое, но всегда находятся мечтатели, которые в это верят. После завтрака мы пошли в большую комнату, где Серега сидел с Мстиславом.