— А как мы его вообще будем транспортировать, на себе, что ли, тащить? — спросил я.
Руки Мстислава были привязаны к изголовью кровати, а ноги тесно связаны друг с другом, так что поза вызывала некоторые религиозные ассоциации. Мстислав был покрыт розоватым (кровавым, что ли?) потом, его утонченное, скуластое лицо реально казалось мученическим, и он тихо постанывал, не вполне по-человечески, скорее голос его напоминал скулеж.
Гоша принес ему тарелку.
— Подержишь его голову? — спросил он меня. — Мстислав кусается.
Всю его бережность и аккуратность я теперь вполне понимал — в колдуне хранилось сейчас лекарство, если не ото всех болезней мира, то от многих. Мы отогнали Серегу, с жадностью наблюдавшего за истечением кровавого пота, сели на кровать по обе стороны от Мстислава.
Вадик сказал:
— Сейчас как цапнет.
Гоша сказал:
— Мы пришли вас покормить.
Мстислав не открывал глаза, но принюхался к запаху мяса, исходившему от тарелки. Гоша вытер руки платком и принялся методично отламывать косточки от птицы и снимать с них мясо. Зрелище было забавное в своем абсурдизме. Я пощупал лоб Мстислава — он горел, как жар-птица.
— Давай, — сказал Гоша. — Держи голову.
Я прижал лоб Мстислава к подушке, вторую руку просунул под его шею, схватил за волосы, не удержавшись от того, чтобы сделать больно. Мстислав открыл затуманенные глаза и, как только Гоша поднес к его лицу кусок мяса, он рванулся вперед, я с трудом его удержал.
Зубы в жуткой пасти Мстислава изменялись, я увидел змеиные клыки, потом собачьи, потом еще хрен пойми, чьи. Гоша, к счастью, оказался достаточно ловок, и кусок мяса исчез в странной пасти Мстислава без следа.
Кормить его пришлось долго, а потом, кроме всего прочего, Гоша скормил ему и оставшиеся кости, которые так хотелось мне. Мстислав не утруждался высасыванием костного мозга, он жевал кости и глотал их целиком, как собака.
Наконец он облизнулся, блаженно сощурил зеленые глаза и сказал:
— Еще давай!
Я охуел, тут уж ничего не добавить.
Вадик сказал:
— Хватит с него.
Но Мстислав съел даже горькие яблоки. И только, когда вся обозримая еда закончилась, он, наконец, полностью удовлетворился завтраком.
— Хорошо, — сказал Мстислав. Он был такой тощий, что от изрядного количества еды живот его заметно округлился. Мстислав сказал:
— Что, собаки, решили уже, что со мной делать?
— Нет, — сказал Гоша. — Мы ждем указаний из Центра.
Мстислав засмеялся.
— Весь мир теперь лесом покрою. Вас всех убью, из вас проращу ели — больше ни на что не годные вы.
— Хорошо, хорошо, — сказал Гоша. — Вы только успокойтесь.
Я больно дернул его за волосы: за то, что украл мои кости со вкусным кремом костного мозга, за то, что ударял меня по и без того глупой голове, и за то, что я его боялся. Мстислав дернулся, и ногти его стали птичьими когтями, почти дотянулись до веревок, но нет — не хватило длины.
— Хорошо ты рассчитал, — сказал он Гоше. — Хорошая голова, умная, сделаю из нее чашу себе.
Царевна Кристина стояла у окна. Она посматривала на Мстислава с любопытством и недоверием, словно никак не могла понять, каким образом Мстислав все еще жив. А уж она-то, наверное, в правилах наследования Сердца разбиралась прекрасно.
— Мстислав, — сказал Гоша мягко. — Вы осознаете, что Сердце не должно было достаться вам? Вы можете встретиться с последствиями вашего решения, вплоть до мучительной смерти.
— Уж мне-то точно ничего не будет, — ответил он. — За собою следи, а я прекрасный волк, вожак всей России, всю Россию я за собой поведу.
Серега сказал:
— Пожалуйста, прекрати хвастаться.
Я сказал:
— Даже теперь, когда у тебя Сердце царя, хочется тебе ебнуть.
— Твой братец-то царя убил, убил, уби-и-ил, — запричитал Мстислав. Вадик пропустил обвинение мимо ушей, а Гоша сказал:
— Мстислав, расскажите мне, кто вы такой. Вы созданы лесом?
Мне в это охотно верилось.
Мстислав замолчал, зеленые его, хищные глаза почти светились. Потом он расплылся в широкой улыбке.
— Нет, конечно, просто я большой умник, и со всем лесом сумел я договориться, будучи еще ребеночком маленьким.
И как пошел он херню нести, но до того завораживающим голосом, что невозможно было ему не поверить.
— Родился я в деревне, что на севере, и как руки-ноги слушаться стали, так я сразу в лес пошел. Встретил я там гадюку, что зимовать ползла, да говорю ей: зуб ядовитый хочу, как у тебя. Гадюка приподнялась да заглянула мне в глаза. И говорит: ну давай меняться, коли зуб ядовитый хочешь. Так поменялись мы с ней зубами. У нее моих зубов был полон рот, чтоб побольше жевать, а мне она ядовитый зуб один отдала. Потом встретил лиса, тому говорю: мне бы хитрость лисичью твою, и лис говорит: давай научу тебя следы заметать да врагов запутывать, всячески обманывать, а ты мне за это руки свои человечьи. Дал ему руки мои отгрызть, и он их себе приделал, чтобы в карты играть, а мне дал лапы свои ловкие. Пошел я дальше, вижу — заяц прыгает. Говорю, нужна мне шкурка твоя теплая да незаметная, и поменялись мы с ним, я кожу с себя снял, и дал ему, а он мне — шкурку свою, которая на снегу тоже как снег, только что не искрится. А волк меня целиком съел, всю ночь выл, а наутро выплюнул, но зачем — этого я не скажу. Потом иду, смотрю, сорока на дереве сидит. Я ей говорю: знать хочу язык птичий, да и вообще всякие языки. Сорока посмотрела на меня, да говорит: ну хорошо, только я-то человечий язык знаю, ничего ты мне отдать не можешь. Нет, нечего тебе мне дать, не научу тебя языкам. И собралась было улететь. Я тогда заплакал, говорю, бери, что хочешь, только научи меня языкам разнообразным, чтобы я все живое в лесу и вокруг него понимал. Сорока подумала, подумала, спустилась на снежное покрывало, голову свою легкую склонила и говорит: ну коли не шутишь, так уж и быть, дам тебе знать языки птичьи, звериные и человечьи, что уж там, щедрое я создание — и рыбьему языку обучу тебя, да только знай одно, что потребую плату с тебя большую. Я согласился, что дам ей плату, и она сказала: душами будем меняться. Тут душа моя вылетела и в тело сороки приземлилась, а сорочья душа в меня вошла. Я сразу узнал все языки, птичьи, да человечьи, да звериные, и даже рыбий язык. Но душа-то моя, мальчика Мстислава душа, в птице зажила, испуганно глядела, да улетела, а сорочья душа у меня внутри поселилась и живет во мне с тех пор.